Шесть партий #

Об этой истории

Автор: Чэньчжоу 沉舟 (id на Доубане: sunken_ship)
Первоисточник: приложение «ONE · 一个», роман в двух частях — Первая часть | Вторая часть · Оригинал: 六番棋
Собрано в: сборнике «Хуаньсян дэ ланьхэ» (Гуансийское научно-техническое издательство, «Чжиляо», январь 2024)
Награда: Вторая премия III конкурса «Большой взрыв истории» (ONE × Ourlife Studio)

Аннотация: Китай, 1930-е. Линь Жунсина — вундеркинда сянци, которого шахматный мир наречёт «Маленьким Цирюльником», — мальчишкой выуживают из шумной чайной в Уси, а несколькими годами позже он один умирает под бомбами военного Шанхая. С улицы — на улицу: а между ними половина шахматного Юго-Востока, бамбуковые занавесы чайной «Хусиньтин», шифрованный банкет в гонконгском ресторане, неоновая арена кантонского универмага. Вот он возводит палаты, вот он пирует с гостями — вот и рухнули палаты.

Как читать: шесть глав названы шестью дневными знаками календаря рокуё (Томобики, Сэнсё, Сёкити, Тайан, Сякку, Кубо); каждую открывает соответствующая гадательная песнь китайского народного песенника «шести знаков» (сяолюжэнь; здесь — в рифму), под китайским именем знака. «Шесть партий» — шесть шахматных досок, на которых решается судьба героя. Некоторые из мастеров романа — Чжоу Дэюй, Хуан Сунсюань, Чжан Цзиньжун, Се Сясюнь — подлинные звёзды сянци республиканских лет; ходы записаны по традиционной китайской нотации линий и очков.

Часть первая #

Пролог #

— Как тебя звать?

— Линь Жунсин.

— А Вана Имина знаешь?

— Не знаю.

I. Томобики — день, тянущий друзей #

Зрители стояли, как цапли, сложившись колодцем; на дне колодца круг замыкал квадрат доски для сянци. Двое игроков сидели, вставленные в стенки колодца, — один старый, другой юный. Старый был широк телом: стоило ему сесть, как мясо на животе ложилось складка на складку, словно гармошка, из которой выпустили воздух. Впрочем, старый был не так уж стар — зато юный был слишком юн. Его чумазые щёки, ключицы и запястья наводили на мысль, что окуни его в воду под мостом Цинмин да потри — отмоешь маленького лотосового человечка.

Один господин с виду, услышав, как собирающиеся люди зашелестели тем самым именем, за которым он и пришёл, — «Маленький Янчжоу», «Маленький Янчжоу» — тоже проникся любопытством и врезался в человеческую стену, желая разглядеть, в чём дело.

Пробившись в третий круг от центра, дальше он протиснуться уже не мог. Даже встав на цыпочки, господин мог увидеть лишь отдельные участки доски в промежутках между плечами и складывал их в уме в целую партию. Юноша играл страшно быстро, а головы впереди то и дело шевелились: всякий раз, как чёрный затылок перерезал господину обзор и находился новый просвет, позиция менялась до неузнаваемости, будто началась новая партия. Не прошло и времени, как река Чу у толстяка превратилась в решето, и колесницы, кони и пушки юноши посыпались сквозь него с шелестом. Ещё мгновение — и толпа грянула: «Маленький Янчжоу выиграл! Маленький Янчжоу выиграл!» — и все вокруг, спереди и сзади, подхватили ликование.

Вскоре гам стал неровно стихать: толстяк поднялся — ему было что сказать. Только с третьей фразы господин смог разобрать его слова: «Позавчера, придя сюда, я объявил: во всём Уси — кто сумеет съесть моего старого полководца, тому я и подарю эту фигуру. Сегодня этот юный брат меня победил. Благородный муж не дорожит тысячей золотых, но никогда не облегчает обещания, — черепаховый полководец отныне его. Юность страшна, маленький брат; а тебе сегодня светит счастливая звезда: дракон явился в поле!»

Пока толстяк говорил, толпа, желая разглядеть, стянулась ещё на один обруч. Как раз перед тем, как последняя щель между локтями исчезла совсем, господин успел сквозь неё увидеть полководца, которого толстяк держал в пальцах, собираясь вручить юноше: фигура была совсем не похожа на остальные.

Сказав своё, человек свернул шахматный лоток, взял комплект, недостававший теперь чёрного полководца, раздвинул толпу, устремившуюся поздравлять его соперника, и удалился большими шагами. Зрители тоже стали расходиться, пока вокруг юноши не осталась только кучка бездельников да бродяг и несколько человек, судя по одежде — чайных работников; они подзадоривали его поднять фигуру повыше и поиграть ею ещё немного.

Шахматный лоток и стоял перед чайным домом, по сторонам дверей которого красовалась парная надпись: «Три чи стужи закалены в драконьих устах; один омут прозрачности — ужели лишь Тигриному Ручью пахнуть чаем?» Видя, что суета остыла в тишину, господин шагнул внутрь. Хозяин принял его и усадил в кабинет на втором этаже; когда он уже собирался уйти, господин между прочим спросил: «А что это там было снаружи?»

«Эх! — сказал хозяин. — На днях объявился странствующий шахматист с комплектом, где чёрный полководец вырезан из гладкого тёмного панциря черепахи. Заявлял зазнайски: докуда глаз достаёт с вершины пагоды Лунгуан на горе Си, если сыщется хоть один человек, способный поднять этого полководца с доски, — тому ему в моей корзине больше не лежать. Смел словом — искусен делом: здешние игроки, уязвлённые, вызывали его одного за другим, и все ложились. А в театре при храме Чунъань есть мальчишка на выходах-статистом, по имени Линь Жунсин. Родня его из Янчжоу; родители рано умерли, он перебивался с хлеба на воду, пока лет назад не прибился сюда с труппой янчжоуской оперы. Статистская работа — праздная работа, вот он и бегал по чайным смотреть, как играют. Я его не гнал — случалось, и посылал куда-нибудь. Насмотрелся — стал и сам играть, а стал играть — чаще всего выигрывал; а поскольку он янчжоуский, все и звали его „Маленький Янчжоу“. Это наверняка кто-то из наших работников, видя, как чужак зазнаётся, куда-то его выманил — и нечего сказать, выиграл-таки, шельмец!»

«А этот „Маленький Янчжоу“ — насколько же он силён?»

«Тут я не судья — я в шахматах ничего не смыслю. Только в соседнем уезде У есть восходящий игрок Хуэй Сунсян, ему тоже всего семнадцать — на год старше его годами и на год дольше за доской. Они встречались за доской: Хуэй даёт Линю фору в два коня. — Этот Маленький Янчжоу ведь ничем вас не обидел?»

«Нет-нет, ничего подобного». Господин расплылся в благожелательной улыбке и слегка кивнул со вздохом: «Из десяти лучших ходов Поднебесной три делаются в Янчжоу. Когда он зайдёт в лавку, пошлите его наверх заварить мне чай».

Хозяин тут же согласился и попятился прочь, хотя в животе у него ёкнуло — он не знал, куда отнести это дело. Господин же просто расставил свой собственный комплект и стал разбирать позиции по «Бамбуковому благовонию», предаваясь развлечению.

Внизу, конечно же, работники вошли в лавку, эскортируя Линь Жунсина с криками и суетой, и хозяин остановил их лицом к лицу посреди прохода. Видя, что хозяину есть что сказать Маленькому Янчжоу, остальные мигом разошлись. Он скривил губы в сторону верхнего этажа: «Пойди завари чай гостю в кабинете „Взор на Ли“».

Линь Жунсин только что победил, и его задор ещё не успел натянуть поводья; он брякнул: «Я тебе не работник — я просто захожу смотреть партии и помогаю, когда свободен. С каких это пор ты мной командуешь?»

Хозяин не рассердился. Он взял Линь Жунсина за руку, придвинул поближе и прошептал: «Не дури. Услужишь хорошо — глядишь, и на чай дадут».

При слове «на чай» спина Линь Жунсина размягчилась. Он снял с бамбуковой печки чайник, вытер черепаховую фигуру о передник, сунул в карман, раздвинул бусинную занавеску и вошёл в кабинет. Господин всё это увидел сквозь бусы и подумал: этот ребёнок знает настоящую бедность. По-настоящему бедный теряет всякое чувство к деньгам и вещам, превышающим его разумение, — выходит то же, что презирать богатство. Даже для такого сокровища, как черепаховый панцирь, засаленный передник и карман без единой пуговицы — высшие почести, какие он умел оказать.

Когда Линь Жунсин вошёл, господин был посреди этюда «Дальние воды, паруса в пути» и не поднял на него глаз, погружённый в разбор ходов. Линь Жунсин процеживал чай и не мог удержаться от украдкой брошенных взглядов на доску. Пользуясь его рассеянностью, господин в свою очередь украдкой разглядывал чайного мальчика: он заметил, как глаза мальчика обежали доску разок — и остановились на красном слоне; а боковой взгляд на книгу в собственных руках подтвердил, что слону действительно пора лететь. Мальчик смотрел партию; господин смотрел мальчика; чая не смотрел никто. Вода в этом чайном доме бралась из источника Хуишань, а хуишаньская вода — самая тяжёлая из вод: поверхность её вспучилась над краем чашки на полвершка — и всё не проливалась, пока наконец, не выдержав, не рухнула по столу водоворотом жемчужин русалки и чешуи дракона. Оба опомнились и бросились вытирать, Линь Жунсин лепетал извинения, а господин, весь улыбка, вставил: «Понимаешь шахматы?»

Линь ответил: «Играл несколько партий — мои кони хотя бы не заходят в слоновьи поля».

В глазах господина блеснул лукавый огонёк. «Сыграй со мной несколько партий — и я не расскажу хозяину про то, что сейчас было».

Господин отлично знал, что мальчик чайному дому не служащий и припугнуть его этим нельзя; мальчик, со своей стороны, знал, что хозяин сам его послал и обратно торопить не будет. Так что, уступив друг другу, они сели и сыграли. Глядя на юношу, господин был наполовину очарован, наполовину шокирован: его фигуры были хоть не черепаховые, но резные, из павловнии, натёртые воском, — и на каждой фигуре, которую брали потные пальцы мальчика, оставался чёткий отпечаток. Однако каждая фигура, носившая отпечаток, ложилась на узловую точку. Господин был не кто-нибудь; первые две партии он, разумеется, выиграл. Но он видел: остриё у юноши свирепое — даже зажми ему рот и нос, он, прежде чем испустить дух, вырвет кусок мяса у тебя из ладони.

В третьей партии, когда бой дошёл до середины, внизу закричали, чтобы зажигали лампы. Господин как раз взвешивал, пушку играть или коня, когда шум поколебал его собранность, — и он двинул не того скакуна. Юноша тотчас вцепился в ошибку и больше не разжимал зубов. Господин же, напротив, разомлел и повеселел; найдя рукотворную беседу по душе, он начал разговор:

— Ты работаешь в театре — до какого года твой контракт?

Линь Жунсин толкнул Колесницу Четыре на пять вперёд и ответил рассеянно: «Нет контракта. День поработал — день сыт. А когда зрители не идут, хозяин и кормить мой рот не рад».

Господин поднял полководца с четвёртой линии на один шаг и спросил: «А дальше чем будешь жить?»

В голове Линя повернулась мысль: гость вот-вот проиграет и разговорами меня отвлекает. Сдвинув Колесницу Четыре на Шесть, он обрезал разговор:

— Что угодно сойдёт.

Господин ответил Полководцем Четыре на Пять вбок и снова спросил: «Неужели нет дела, которое ты особенно любишь?»

Откуда было знать, что Колесница Три, отступившая на один, ждала тут всё это время: Линь погнал её вниз, к вопросу не притронувшись, и рубанул: «Шах» — потом сжал губы, чуть задрал подбородок и стал ждать восхищения. Господин ни разу не взглянул на доску; десять ходов назад он уже знал, что проиграл. Видно, в сердце у юноши нет извилистых переулков, окольными путями не пройти. Он слегка прищурился, уперся взглядом в оба глаза Линь Жунсина — левый глаз держал его правый, правый — его левый — и медленно произнёс: «Хочешь дальше учиться опере, здесь, в Уси, — или поедешь со мной учиться шахматам, в Шанхай?»

Линь Жунсин впитывал эти слова медленно, медленно, пока до него не дошёл их вкус. Всю свою жизнь перед его глазами была ровно одна дорога, ещё не замурованная, и по ней он, через все изгибы и повороты, и дошёл до сегодняшнего дня. Теперь — впервые — дорога его жизни раздваивалась. Он не знал, как выбрать.

Но потом подумал: поёшь ли оперу лучше других — смотря по моде: так хорошо, и эдак хорошо, порой так, порой эдак. Шахматы — другое дело. У полководца самое большее четыре дыхательных отверстия; закрой их все — и никакой сладкий язык, никакое старшинство, никакая домашняя школа, никакая линия мастеров не уговорит мёртвого стать живым. По шахматной дороге он сможет добыть первое место — истинно, по-настоящему первое, с фалдами и с начинкой, неоспоримое, — и подняться над толпой. Так что как раз когда господин уже стал чувствовать себя невежливым, поставив незнакомца перед такой тяжёлой дилеммой, и собирался отвести глаза, чтобы дать мальчику спуститься, рассеянный взгляд Маленького Янчжоу вдруг сфокусировался, и он произнёс, резко, как рубят: «Буду учиться шахматам!»

Но тут же сник и добавил: «Только театр… я не могу вот так уйти…»

Подавляя волнение, господин махнул рукой. «Об этом тебе думать нечего — я всё устрою. Меня несколько дней не будет; возвращайся в театр, работай как обычно. Скоро я за тобой приду».

Так Линь Жунсин пока вернулся в театр. Та ночь прошла без слов, и следующий день тоже. На третий он ещё один день убил за шахматными столиками в чайном доме, а когда вернулся, гонги и барабаны уже гремели вовсю. В тот вечер играли «Ханьданьский сон»; старец Люй уже был в гриме и костюме, требовал свою волшебную подушку, готовясь выйти. Линь Жунсин бросился вылавливать подушку из кучи реквизита — и вдруг почувствовал за спиной антрепренёра. Плечи его рефлекторно втянулись, готовясь к удару трости; но антрепренёр не только не ударил — голос его был на три доли мягче обычного:

«А парень-то с сноровкой, а — господин Вань мне всё рассказал. Он в эти дни уезжает в Янчжоу с шахматным визитом; на обратном пути проедет Уси и заберёт тебя в Шанхай. От силы месяц».

Маленький Янчжоу окаменел: «Кто такой господин Вань?»

«Что такое, — сказал антрепренёр, — выиграл партию в чайном доме — и даже не знаешь, у кого выиграл?»

«У кого?»

Наполовину забавляясь, наполовину сердясь, антрепренёр прищурился на Маленького Янчжоу и сказал:

«Знаменитый нанкинский мастер — Вань Цию, которого зовут Всепобеждающим генералом».

II. Сэнсё — день первой победы #

Жители Уси зовут свой город «маленьким Шанхаем»; оказалось, большой Шанхай — действительно большой. В Шанхае он был уже год, и все превращения этого города были как театральные задники: тех нескольких шагов, что он когда-то проходил статистом, им хватало, чтобы сменить весь мир. Вчера вечером «Маленький бес» Е Цзинхуа водил его в увеселительный центр «Большой мир» смотреть «икс-лучи», а сегодня он уже нюхал запах супа с утиной кровью у съестных лотков храма Городского бога. Пока он так думал, тот чёрный круглый глазок снова всплыл в сознании Линь Жунсина.

«Икс-лучи» — это была тесная лавчонка на четвёртом этаже «Большого мира», зажатая слева книжным театром, а справа танцзалом, словно глубокий узкий переулок. Фасад её был завешен плотными занавесями, по бокам зловеще горели чёрные стеклянные лампы, а хозяин дежурил рядом на складном табурете. Называлось это икс-лучами, а было на деле обычный райок с претензией на икс-лучи. Маленький бес уже смотрел: он заплатил два цзяо и велел ошарашенному Маленькому Янчжоу смотреть самому. Хозяин, не вставая, отдёрнул занавес, открыв филёнчатую дверь, а в двери — круглый глазок со стеклом. Маленький Янчжоу прильнул глазом: за дверью темнота, лишь в дальнем конце свет, а под светом стоит красавица в парадном платье. Пока он смотрел, свет мигнул — потух и вспыхнул — и красавица стояла нагая, как в день рождения. Не успел он насмотреться, свет снова мигнул — и нагая женщина обратилась страшным, глядящим скелетом, чем и исполнялась надпись на вывеске у входа: «Бодхисаттва ключицы, спасающая по способностям». Маленький Янчжоу почувствовал себя человеком, который, жуя ракушку, хрустнул морским песком: жевать дальше — уже нечего; выплюнуть — жалко мясо; проглотить с песком — противно; держать во рту целиком вечно — нельзя. Он только мог, багровый и угрюмый, отвернуться — и увидел, что Маленький бес облокотился о перила и смеётся над ним, и на лице его расписано озорство.

В ту ночь Маленький Янчжоу ворочался с боку на бок: стоило закрыть глаза — он видел нагую женщину, будто её нарисовали на внутренней стороне его век. Но образ её вечно расплывался, а если он насильно наводил резкость, тут же под сетчато-тонкой кожей проступала, накладываясь, изъеденная плесенью белая кость — будто из его глаз исходили икс-лучи. А попробуй он отделить женщину от скелета — картинка снова мутнела. Так он мучил себя до полуночи, пока наконец не уснул, и до сих пор голова слегка кружилась. Потому-то, услышав из соседнего павильона зов «чая!» и увидев на озере перед собой извилистый ровный мост, он решил, что уже прошёл храм Городского бога и пришёл к чайному дому «Хусиньтин», — поднял ногу и шагнул прямо внутрь.

Войдя, Маленький Янчжоу остолбенел. На стенах этого чайного дома горели даже днём матовые стеклянные электролампы в форме колокольчиков фуксии; охряные лакированные столы были без пылинки, будто вырезанные из свинокровяного сыра; стулья — все из цюнчжоуского белого ротанга, покрытые прозрачным лаком, блестящие, но не сальные, скользкие, но не липкие; плитка пола была из гуйчжоуского камня «морская раковина-цветок», пиленного наискось через окаменелые раковины, так что поверхность вся цвела прожилками хризантемных лепестков. Лестница вела на второй этаж, а рядом с ней сияло зеркальное стекло, такое ровное, что сказительские голоса и музыка шёлка и бамбука, плывущие сверху, будто ударялись о него и отскакивали мелкой рябью. Потом он оглядел посетителей: мужчины — все нынешние молодые господа, волосы приглажены так, словно вышиты сучжоуской вышивальщицей, волосок к волоску сосчитать можно; иностранные платья их спутниц — одно моднее другого, а обнажённые нежные груди — прозрачнее глазури. Немало посетителей уже глядело в его сторону. Высокий официант подошёл к Маленькому Янчжоу и, вежливо глядя сверху вниз, спросил: «Позвольте спросить, кого вы ищете?»

Официант был ростом с иностранца; даже изогнувшись в изящном полупоклоне, он всё равно был на голову выше мальчика, и Маленькому Янчжоу показалось, что читать его надо начиная с ног. Две прямые брючины, перехваченные у пояса, обрисовывали линию крупа, как у лошади; накрахмаленная рубашка, туго охватывающая грудь, довершала сходство с павлиньей грудкой. Маленький Янчжоу подумал, что он ведь специально приоделся ради приглашения старшего, — а не дотягивается даже до официанта. Робко он спросил: «Позвольте спросить — это чайный дом „Хусиньтин“?»

Официант, невозмутимо: «За храмом Городского бога два чайных дома. Наш называется „Павильон весеннего ветра и удачи“; „Хусиньтин“ — напротив, сразу за мостом Девяти Изгибов».

Маленький Янчжоу вылетел вон, как помилованный. Сопоставив то, что он только что обвёл глазами, с чайными домами «Сы Мэй Сюань», «Тяньчань», «Чанчунь», которые шахматный мир почитал сборищами громких имён, он с одного этого взгляда разглядел, к какому сословию этого мира принадлежит его собственный круг.

Воздух «Хусиньтина» был куда безопаснее. Дурное дыхание мужчин, курящих дрянные папиросы, стук крышек старых исинских глиняных чайников, которые посетители приносили с собой, нарочито громкие приветствия знакомцев, выставляющих свою сердечность, — всё это окружало его, как банда преданных, но непрезентабельных старых друзей. Кожура семечек, ковром лежавшая на полу, телеграфировала сквозь тонкие суконные подошвы — и впервые он почувствовал отвращение, которого не мог удержать. Он поднялся на второй этаж, где «Патриарх Белого Лотоса» Ли Ушан и «Малый Хубэй» Лэй Хайшань уже ждали его в кабинете у озера. Обменявшись приветствиями, они сели. Чем дольше Ли Ушан смотрел на Маленького Янчжоу, тем больше тот ему нравился. За год в Шанхае осанка и лицо мальчика совершенно переменились: для юноши его лет прикрытые веером улыбки изнеженных барышень десятиверстного сеттльмента учат быстрее любой линейки и бамбукового прута. Теперь он держался свободно и лихо, а две его щеки были словно свежевырезанные из слоновой кости, с которых только что сдули пыль. У Маленького Янчжоу ещё не прояснилось в голове, и он держался скованно, так что его «старший брат Лэй» толкнул его плечом: «Поблагодарил бы патриарха».

Ли Ушан поспешил: «Да что вы, что вы. Так вышло, что старый Чжан приехал в Шанхай продавать сверчков и столкнулся со мной в павильоне Линъюнь. Он спросил, какая в Шанхае молодая поросль, и я ему сказал: недавно поднялась мелюзга — „Маленький Янчжоу“ Линь Жунсин, „Маленький бес“ Е Цзинхуа, „Маленький Ханчжоу“ Дун Вэньюань, а с ними „Малый Хубэй“ Лэй Хайшань, прославившийся на несколько лет раньше, — вместе их зовут „четырьмя маленькими Шанхая“. А тебя я представил особо: как Маленького Янчжоу открыл и рекомендовал Всепобеждающий господин Вань, как он поступил в ученики к Ло Тяньяну из „Трёх драконов Цзянханя“; как меньше чем за год твоё мастерство рвануло вперёд; как из четвёрки у тебя самый лютый убийственный инстинкт, и искусством быстрым, как ветер, и грабительским, как огонь, ты уже побил ряд первоклассных мастеров, — даже „Главнокомандующий“, старый господин Се Сясюнь, опрокинул доску и признал поражение. У старого Чжана разгорелся интерес: он назвал тебя, Маленького Янчжоу, на матч. Ухватись за сегодняшний шанс и покажи, из чего ты сделан».

Маленький Янчжоу, у которого рот захлёбывался от благодарностей, отнекиваний и согласий разом, вытащил из внутреннего кармана черепахового полководца и стал вертеть его в руке круг за кругом. Лэй Хайшань спросил: «А это ещё что за история?»

Линь смущённо ухмыльнулся: «Выиграл у толстого странствующего игрока. Моё счастье началось в тот самый день. Перед боем с сильным противником я всегда потру его — набраться удачи».

Ли сказал: «Я про него слышал. Дай-ка посмотрю».

Линь Жунсин передал фигуру, и Ли Ушан принялся разглядывать её во всех подробностях. Фигура была в форме барабана, вершок с лишним в поперечнике, чуть крупнее обычного, чёрная насквозь, но полупрозрачная. На верхней грани был насечён, в печатной манере Ли Янбина, иероглиф «Полководец», штрихи заполнены жабьей зеленью. По боковой стороне, вдоль верхней и нижней кромок, шли два кольца гвоздиков-шишечек мелких, как просяные зёрна, а между ними был вырезан «Десяток заповедей сянци» почерком, набранным у Баньцяо: «Победы не жадничай; в чужой предел входи помедли. Бей — да свой стан береги; отдай фигуру — захвати почин. Малое потеряй — великое возьми; под ударом — отпусти. Погони не гони; пусть ход ходу вторит. Силён он — держи стены; слаб ты — зови ничью». Почерк лежал, как булыжники в переулке, голова к хвосту, одной неразрывной цепью. На нижней грани была картинка: этюд «Всё пылающее гаснет» из «Чуда сгнившего топора», красные — рельефом, чёрные — углублённо, — есть над чем подумать. На одном боку, почти незаметная, была защёлка: нажмёшь — крышка откидывается на петле, и открывается, что вся фигура выдолблена в тайную полость, шкатулку для какой-нибудь безделушки. Присмотревшись, можно было увидеть на четырёх стенках полости, выгравированными линиями тонкими, как мухина нога, четыре контурные сценки — предельная тонкость, вмещающая предельную широту. По часовой стрелке от стороны под венцом Полководца: «Люй Цзыхэн, сам себя предлагающий за доской», «Вэй Сюаньчэн, усекающий речного дракона над игровым деревом», «Ян Цзиин, усмиряющий племена среди фигур», «Цао Цзывэнь, отдающий жизнь внутри партии». На верхней и нижней внутренних гранях тоже были картинки, исполненные в технике маки-э: ветка сливы в цвету и стопка мандаринов — за двух великих канонов, вместе прозванных «Мандарин со сливой»: «Тайна в апельсине» и «Трактат сливовых цветков». Ли Ушан налюбовался, вернул защёлку на место и отдал фигуру обратно. Лэй Хайшань сказал Маленькому Янчжоу: «Ну как? Разве учитель твой к тебе не добр?»

«В каком смысле?» — спросил Маленький Янчжоу.

Лэй сказал: «Эй — волчонок неблагодарный! Любой другой учитель, при таком сокровище в руках ученика, — кто бы не содрал его начисто?»

Ли поддакнул: «Жестянщик Ло — человек честный». Учитель Маленького Янчжоу начинал жестянщиком; собственное имя он потерял ещё в детстве, и люди звали его просто «Ло-жестянщик». Прославившись, он созвучием стал «Ло Янтянь» — Ло Восходящий-в-небо, — а потом перевернул и написал «Ло Тяньян», взяв смысл «прославленный под небом».

Маленький Янчжоу прозрел: «Да-да — учитель ко мне поистине щедр. Вот хотя бы сегодня: старший Чжан ставит такой большой куш, чтобы сыграть со мной, — а он доли не просит».

Ли указал на него и поддразнил: «Поглядите — ни хода не сыграно, а куш уже считай что потрачен. Но сегодняшний Чжан Цзиньжун — его не вздумай недооценивать. Он один из славных „Трёх героев Хуайяна“; его манера — думать плотно и покрыть все десять тысяч углов, прежде чем фигура падёт, а когда думает долго, это может тянуться час-два кряду, — отсюда и имя „Медленный мастер“. Обычное начало у него — сплошь иволги, щебечущие сквозь цветы, родник, журчащий под землёй; а когда серебряная ваза разобьётся и бронированная конница вырвется наружу — раскаиваться поздно. Твоя игра построена на коротком и быстром, остроте, которой нет равных; сегодня же — прежде всего — остерегись гордыни и спешки: убивая, не торопись».

Лэй Хайшань глянул на часы и подхватил нить: «Кстати о медленном — старый Чжан сегодня опаздывает минут на сорок пять, а?»

Ли Ушан усмехнулся, сжав губы, и обменялся взглядом с Лэй Хайшанем, будто давно знал нрав этого Чжан Цзиньжуна. Как раз тут Лэй вдруг осёкся и сказал, дергаясь: «Слушайте — помяни Цао Цао, и Цао Цао тут как тут!»

Все трое застыли и слушали. Сквозь гомон чайного дома доносился, глухо, звук шагов по лестнице: сперва один шаг, едва слышный, потом ничего — пока почти не начнёшь сомневаться, был ли это шаг вообще, — и только тогда следующий. На пятом Лэй Хайшань фыркнул от смеха: «Я тогда тут же ждал старого господина, в этом самом месте, — оттого и знаю: на этой лестнице семнадцать ступеней». Он и Ли Ушан снова переглянулись, хихикая. Ли отвернулся, понизил голос и повторил для Маленького Янчжоу сказанное раньше: «Старый Чжан — школа мучительного стихосложения в шахматах: чтобы поставить одну фигуру на место, он оторвёт себе несколько волосков из бороды. Твоя игра — переход топи в дождь: ты сперва выглядываешь все точки опоры по дороге, а потом ступаешь так, что каждый шаг рождает следующий, и спешишь по плану, боясь, что вода поднимется и замочит туфли. Игра старого Чжана — поиск птичьей тропы в лесу: каждый шаг для него — тёмные ивы и яркие цветы, мир внутри мира, так что каждый шаг надо считать совершенно новой позицией и пересматривать всю доску заново. Сегодня вы встречаетесь — внешняя школа против внутренней. Будет свирепый бой. Смотри в оба».

После этой длинной речи, и ещё спустя немало времени, «Медленный мастер» наконец поднялся на второй этаж целиком, с головы до ног. Четверо обменялись приветствиями; Маленький Янчжоу сложил ладони для поклона — но поклон старого Чжана был первым, перед патриархом Ли: одно качание сомкнутых рук — и стоп; он не стал, как обычные люди, поворачиваться всем телом, как осью, и вычерчивать дугу, охватывающую всех троих. Маленький Янчжоу не мог ни опустить руки, ни держать их поднятыми; пока он мялся, поклон старого Чжана повернулся к Малому Хубэю: ещё качание, ещё стоп. Малый Хубэй, зная счёт, только теперь поднял свои руки и ответил поклоном. Потом поклон дошёл до Маленького Янчжоу — ещё качание — и обряд наконец завершился. Затем сели. Маленький Янчжоу присел и опустился; штаны коснулись сиденья, а мясо ног — ещё нет, когда он заметил, что Ли и Лэй всё ещё стоят недвижно. Задрав зад, он поднял глаза: вон там старый Чжан опускался медленно, очень медленно. Маленькому Янчжоу пришлось снова привстать, тихо; только когда старый Чжан уселся, трое сели в унисон.

Старый Чжан был персонаж: пришёл встречать гостей со всеми десятью пальцами чёрными от грязи. Патриарх Ли начал разговор: «Опять рылся в старых книгах у Цзюйлина? Нашёл какое-нибудь сокровище?»

Старый Чжан хмыкнул и потёр руки. «Нет. В прошлый раз выудил „Собрание семи звёзд“ — написал датчанин по фамилии Грин, путешествовал по Китаю, — превосходная вещь. „Баогуан“ рядом с Цзюйлином, двенадцать лет работал, — закрылся. Век идёт вразнос». Слова краткие — но говоримые медленно; была уже вторая половина утра, и с каждым произнесённым им иероглифом солнечная тень от чашек на столе укорачивалась на волос.

Поболтав ещё немного, Ли и Лэй перебрались в соседний кабинет и заказали себе чай. Со стороны Чжана и Линя опустили с трёх сторон летние занавеси из пятнистого сянфэйского бамбука, чтобы посторонние не узнали легко, чем кончился бой старшего и младшего поколений. Двое построили свои силы вдоль реки Чу — и поход начался.

Как только войска сошлись, Ли и Лэй за редко-густой бамбуковой занавеской поддерживали видимость болтовни, а уши их встали торчком на звук фигур, падающих на доску. За каждым мягким «шлёп» всегда следовал, наступая ему на пятки, звонкий «щёлк» — но после «щёлка» проходила целая вечность, прежде чем приходил следующий «шлёп». Так интервалы и шли: короткий-длинный, короткий-длинный, короткие — словно бездумные, длинные — словно без горизонта. После дюжины с лишним циклов, вслед за «щёлком», вдруг раздался голос старого Чжана:

— Юноша — ты что, считаешь, в моей игре нет глубины и она не стоит раздумий?

Сердце патриарха Ли сжалось; затаив дыхание, готовый в любой момент броситься мирить, он слушал, как голос Линь Жунсина сказал:

— Вы меня не так поняли, старший. Я просто играю замысел, когда он есть; медлить нарочно я не хотел.

Патриарх Ли втихую хлопнул себя по бедру: этот Маленький Янчжоу совсем не умеет говорить. Со стороны мастера донеслось лишь призрачное хмыканье, потом ничего. Спустя долгое время — ещё один «шлёп»; Ли и Лэй выдохнули и снова стали ждать перемены погоды.

Но с того момента длинные интервалы стали укорачиваться, а короткие не удлинились ни на волос. Лэй Хайшань наклонился к уху Ли Ушана и выдохнул: «У старого Чжана дух поплыл. Встретил чужую силу своей слабостью — боюсь, ему конец». Патриарх Ли знаком велел молчать. Как раз тут после «шлёпа» привычного «щёлка» вдруг не последовало. Ждали так, ждали сяк — ничего; уже почти заподозрили, не сбились ли со счёта, что тот «шлёп» был на деле «щёлком», или что Маленький Янчжоу пошёл так быстро, что «щёлк» слился со «шлёпом» и был проглочен. Две чашки чая на столе остыли нетронутыми; потом, с небесокольным «щёлком», звук вернулся, и за ним снова пошёл ритм длинный-короткий — только длинные становились всё короче, а короткие — короче и короче. Не прошло и пяти разменов, как прозвучал голос Маленького Янчжоу: — Шах.

Затем звук старого Чжана, отвечающего на шах. Вплотную за ним, снова Маленький Янчжоу: — Ещё шах. Старый Чжан ответил «шлёпом», и на пятках: — Третий шах. После этого слышно было лишь, как, словно кости маджонга, фигуры сгребают в коробку и раскладывают новую партию. Патриарх Ли и Малый Хубэй обменялись взглядом.

Во второй партии длинные интервалы силились догнать короткие; теперь это звучало как хромой на ходу, шаг глубокий, шаг мелкий. После нескольких десятков разменов Маленький Янчжоу объявил «шах» — и тут же послышалось, как фигуры возвращаются на места.

В третьей зазор между длинным и коротким сузился ещё больше, самый короткий длинный едва доставал до самого длинного короткого. На половине обычного числа ходов старый Чжан вдруг заговорил, голос уже торопливый до досады: «Эту партию сдаюсь. Начнём сначала».

К концу четвёртой, судя по звуку, большая часть фигур уже переродилась за пределами борьбы-ко, когда старый Чжан вдруг снова заговорил — и рявкнул всего два слова: «Тут чертовщина!»

Солнце скользнуло за зенит; партии дошли до шести. Мастер Чжан рванул занавесь и выскочил; Ли и Лэй не успели подняться ему навстречу, как услышали его крик, на скорости, неведомой ему от рождения: «Чертовщина! Я — Медленный мастер — за одно утро проиграл полдюжины партий!»

Маленький Янчжоу шёл за ним по пятам, с улыбкой, в которой мешались испуг и восторг. Чжан Цзиньжун обернулся и, наполовину сердито, наполовину любовно, указал на него:

«Когда патриарх Ли на днях тебя расхваливал, я не верил. Видя тебя сегодня — необыкновенно, верно. Сказать честно: если ты можешь взять у меня шесть партий, в Шанхае у тебя почти не осталось противников. Хочешь увидеть небо за небом — ищи его на юге. Человеку на реках и озёрах нужно имя, чтобы оно звенело. Янчжоу собрал красоту всего Восточного Китая — уличное имя „Маленький Янчжоу“ тебе не по росту. Играешь ты так, что лезвие по воде несёшь, а бамбук ломается, словно тростник. Дарю тебе сегодня уличное имя — зови себя „Маленький Цирюльник“».

III. Сёкити — день малой благодати #

Осенью 1935 года — двадцать четвёртого года Республики — Ли Ушан, переодевшись купцом, повёз «Маленького Цирюльника» морем на юг, с шахматным визитом в Гонконг. Чжоу Дэюй, старшина гонконгского шахматного мира, устроил в их честь банкет в ресторане «Дасаньюань».

Ли Ушан был заметной фигурой в шанхайских шахматных кругах, и не только силой игры. У него был быстрый слух и широкие знакомства; он умел открывать двери и держать зал; поэтому полиция завербовала его осведомителем, должность с душком мирового судьи. В силу этих нескольких связей его и почтили титулом «Патриарх Белого Лотоса» — не имевшим ни малейшего отношения к той секте, что то восставала за Мин против Цин, то за Цин против иностранцев. Именно поэтому общество попросило его занять место главного гостя. Линь Жунсин был младшим по годам, но только что прибыл и был чужаком в этом месте; его мягкая уская речь против комнатного гвалта южных и северных говоров была куриным гоготом с утками; и кроме того, все знали, что истинная цель этого южного путешествия — его вызов Чжоу: старший приехал лишь построить сцену; младший будет петь оперу. Поэтому ему дали почётное место непосредственно справа от Ли Ушана. Редкий случай для Маленького Цирюльника — обозревать банкетный стол не со стороны, откуда подают блюда; круглый стол выглядит одинаково со всех сторон, и всё же было иначе. Чжоу Дэюй занял место хозяина, а среди любителей шахмат за столом были Лю Дяньгуан из школы Яочжи, Ло Вэйчао из атлетического общества Чжуннань, западный врач Ши Вэньвэй, Ли Шаньцин из конфуцианского общества и другие. Ресторан был явно первого разряда: один уже тот факт, что под потолком висели вентиляторы — те самые, что месяц-два назад ещё обвевали едоков, — казался Маленькому Цирюльнику за гранью вероятного.

Когда хозяин и гости расселись, Ли и Линь позволили своим удивлённым глазам задержаться на два мгновения на служанке, показывавшей им места; тут Чжоу Дэюй сказал: «В Гонконге и в сентябре есть хорошие цветы — посмотреть?» Все одобрили, и Чжоу схватил кисть и черкнул несколько записок. Потом подали чай — дикий чай «облака и туман» с горы Даймошань в Новых Территориях. Маленький Цирюльник отпил два глотка и нашёл его так себе. По правде, он в жизни не пил хорошего чая; но с того дня, как стал различать вкусы, весь его чай, хороший ли плохой, заваривался водой усийского источника Хуишань. Так что пробовал он не чай, а воду. А хуишаньская вода — тот самый источник, что сам Лу Юй оценил «вторым источником Поднебесной», — первый же, по всеобщему мнению, оценили неверно. Немудрено, что с отъезда из Уси любой чай, что пил Линь Жунсин, был «хуже домашнего» — хотя его по-прежнему звали «Маленький Янчжоу», «Маленький Янчжоу» — ибо Уси он теперь называл домом.

К чаю подали три блюдечка: сухое — горох-нут и грецкие орехи; засахаренное — маринованные сливы наньхуа; свежее — джекфрукт. Ли Шаньцин сказал: «Этот джекфрукт вырос на дереве в садах Ханлокюнь в Тайпо. Все джекфруктовые деревья Линнани, говорят, разведены от двух, что растут перед храмом Бога Южного моря в Паньюй».

Линь Жунсин спросил: «Этот „древесный боло“ — это тот боло, что обычно имеют в виду?»

«Нет-нет, — сказал Ли Шаньцин. — Боло растёт на боловых полях; древесный боло растёт на боловом дереве — его ещё зовут боло-ми».

Линь, ещё пуще запутавшись: «А этот боло-ми — это тот боло-ми, что имеет в виду школа чань?»

«Нет-нет, — снова сказал Ли. — Между ними нет никакой связи».

Тут Чжоу Дэюй рассмеялся открыто: «Тут Шаньцин ошибается. А я думаю, у этого маленького брата редкая близость к Будде — он с первого взгляда увидел, что связь есть. Боло-ми — парамита — ступень пути бодхисаттвы, совершенство, что освобождает от треволнений и переправляет на тот берег. А поскольку этот плод сладок и, съев его, забываешь печали, словно восходишь в Чистую Землю, — он и заимствовал имя. „Бэньцао ганму“ разбирает это подробно».

Ши Вэньвэй подшутил: «Чжоу из Гуанлина — рождён в семье лекарей, верно; три фразы — и он снова при своём ремесле». Все рассмеялись.

Пока болтали, Ли Ушан ещё раз представил Линь Жунсина — то же, что было в его письме, добавив, что юноша потом перешёл в школу Бао Цзыбо, проучился у него столько же, год, и теперь выпустился. Бао Цзыбо звали «Медленный Ваджра»; он и «Медленный мастер» Чжан Цзиньжун делили одно слово «медленный» — оба мастера тихого, томящегося огня, чьи лучшие партии выигрываются долгим тушением. Линь Жунсин, это цирюльное лезвие, заново наточенное и пущенное в дело, почерпнул питание из противоположного стиля и теперь брал лучшее всех школ, вооружённый для атаки и обороны вместе; в Шанхае у него не осталось противников, и он поехал на юг за священными писаниями. Говоря всё это, Ли Ушан, естественно, прибавлял юноше скромности, но смысл был тот. Едва он дошёл сюда, как несколько миловидных, благоустроенных девиц, прижимая кокосовые скрипки, цитры и лютни, прибыли пёстрым облаком, проведённые хозяином, чтобы занять места перед ширмой.

«А — так вот какие цветы. Да, такие и в сентябрь цветут», — подумал про себя Линь Жунсин.

Тем временем подали блюдо столетнего яйца с маринованным имбирём и бутылку иностранного вина перед едой. У вина было иностранное название, все звуки нанизаны одной ниткой; Маленький Цирюльник не расслышал, повторить бы не смог и спросить снова не посмел. Во всяком случае на вкус оно было сладковатое — слаще сучжоуских печёных груш, что продают на улицах Уси. Лю Дяньгуан что-то сказал служанке по-кантонски; служанка повернулась и повторила девицам по-кантонски; девицы проверещали несколько пробных нот и запели-заиграли иволжьими горлами и ласточкиными трелями.

Древние говорили: шёлк не так хорош, как бамбук, бамбук не так хорош, как плоть, — струны ниже духовых, духовые ниже голоса. Маленький Цирюльник никогда этого не понимал; сегодня понял. Из того, что пела девица, он не мог разобрать ни слова — и именно поэтому мог слышать её голос только как инструмент из плоти: никаких хитрых человеческих слов, только нитка звучащих нот, — и ему было так уютно, словно кто-то слегка похлёстывал его по пояснице кнутом из козлиного хвоста. Он спросил патриарха Ли: «Что она поёт?»

Ли Ушан был, если что, ещё менее уским человеком, чем Маленький Цирюльник, — откуда ему знать? Ли Шаньцин, услышав вопрос, объяснил: «Она поёт знаменитую вещь из наньинь „дишуй“ — „Осенняя тоска в пути“. В ней рассказывается об учёном Мяо Гэне и певице Май Цюцзюань: они встретились в праздник Середины Осени и с первого взгляда потеряли сердца; два счастливых месяца у них было, а потом судьба, скупая и злосчастная, развела их за десять тысяч складок гор и вод. На следующую осень Мяо Гэн, тоскуя по милой, сложил этот напев — и потому первые его строки таковы: Верный прохладный ветер, безбрежная осенняя луна — а тоска по милой день за днём тянется, что год».

Пока он только слушал напев, Маленький Цирюльник держался сносно; как только Шаньцин объяснил — он мгновенно пропал в нём. Потом девицы спели несколько кантонских баллад — «Сон о длинных волосах», «Мир цветов», «Вода спадёт», — а когда поднялся первый суп, велюте из курицы с кукурузой, он ничего этого не заметил. Патриарх Ли, разогревшись музыкой, отметил одну из девиц как особенно милую и повернулся сказать это Маленькому Цирюльнику — как застал его, сам не зная с каких пор, держащим под столом вынутую из кармана черепаховую фигуру с открытой крышкой и тайком в неё вглядывающимся. Внутри фигуры, бывшей прежде голой пустотой, теперь теплился слабый свет, будто там лежала девичья серьга-гвоздик. Линь Жунсин, видя, что Ли оборачивается, свернул четыре пальца в ладонь, щёлкнул крышкой и сунул кулак со всем обратно в карман. Ли Ушан, человек светский, сделал лицо пустым; то, что он собирался сказать, теперь не годилось, так что он нашёл другую нить и прошептал: «Не забудь, что я тебе сегодня днём говорил». И снова стал слушать, как ни в чём не бывало.

То, что он говорил Маленькому Цирюльнику днём, он уже говорил несколько раз. Этот Чжоу Дэюй — твой земляк, глава «Трёх мечей Янчжоу». Три года назад, на межрегиональном матче Восток—Север Китая, играя за Цзянсу и Чжэцзян, он разгромил Чжан Дэкуя, чемпиона пяти провинций Цзилинь, Хэйлунцзян, Чжили, Шаньдун и Хэбэй, и был коронован «шахматным королём семи провинций» — и даже твой господин Вань был тогда только его секундантом. Теперь он живёт в Гонконге, и волны южных морей для него утихли; слава его беспримерна. В своё время его отец, Чжоу Хуаньвэнь, сидел в кресле «первой руки Цзянду поздней Цин и ранней Республики» — но дважды встретил Чжан Цзиньжуна в расцвете сил и дважды проиграл; в гневе он перебрался в Шанхай и, чтобы обеспечить наследника своему искусству, однажды нанял Ло Тяньяна сыграть с его маленьким сыном Дэюем ровно сто партий. В этом счёте он твой старший школьный брат. Позже, когда игра Чжоу Дэюя созрела, он сам вызвал Чжан Цзиньжуна: семьдесят партий они сражались, и он выигрывал три из каждых пяти — отцовский позор отомщён. В этом счёте для тебя он — Утёс Веера, видный с Гордо-Восходящего пика: гора за горой. Если ты крикнешь ему бой, шансы у тебя хорошие — но я слышал, он недавно собирал записи твоих партий, так что он это тоже должен знать. Сегодняшний приветственный банкет может таить другие расчёты. Я заметил: гости, которых он позвал нам в компанию, — никто из них не человек шахматного леса; все бездельники, трущиеся у края игры. Не знаю, что он этим имеет в виду. Сегодня вечером он, может быть, что-то скажет, а может, и нет. Если нет — и хорошо; если да — подумай, прежде чем ответить. Прежде всего — смотри в оба.

Смотри в оба, смотри в оба — Маленькому Цирюльнику вечно говорили смотреть в оба. Но за чем именно смотреть, никто не говорил. Мир, пожалуй, опаснее шахматной доски, и за каждым её полем надо смотреть. И всё же: до Шанхая он не был осторожнее, чем теперь, а теперь он уж точно не слабее, чем был тогда; тогда он выжил целым — почему же теперь один неверный шаг будто ведёт в погибель без искупления? Странная штука — устройство мира.

Когда последние баллады подошли к концу, поднялось обеденное вино — «Жемчужно-красное» из Мэйчжоу — с холодным блюдом ошпаренных кровяных моллюсков. Служанка передвинула табуреты девиц за спины гостей, и те сели снова кольцом, по девице на человека. Линь Жунсин в этот момент был к той, что сидела за ним, довольно прохладен; Чжоу Дэюй, видя это, сказал: «Что, цветок нехорош? Можно сорвать другой».

Ло Вэйчао поддакнул: «Когда Кан Ювэй приезжал в Гонконг, он писал: Ясных песен боится гость наш косой; средь цветов, что кружат, — монах он святой. Неужели он описывал нашего юного друга Линя?»

Лю Дяньгуан вставил: «В это время в будущем году — захочешь, да не будет. Губернатор издал запрет два года назад: три года отсрочки — и цветы дыма все вырвут с корнем. Рви цветок, пока цветок в руке, — не рви пустой ветки напрасно».

Ли Ушан знал, что к чему, но всё равно чувствовал неловкость; обернувшись к Маленькому Янчжоу, он нашёл его таким естественно трогательным, что предложил, наполовину дразня, наполовину утешая: «Она здесь, чтобы тебя радовать. Никто не заставляет тебя на ней жениться».

Это патриарх Ли попал в жизненную точку. При этих словах Линь Жунсин молча выпил глоток «Жемчужно-красного», который подала девица, — и вопрос был закрыт.

На этом «фениксова голова» пира была завершена; дальше шло «свиное брюхо». Большое цзянсийское фарфоровое блюдо, несомое на уровне бровей, пробралось над обществом и опустилось в центр стола из палисандра, в круг света от слюдяной люстры в форме цветка баугинии. На блюде лежал один большой ущербный месяц янтарного жира, полупрозрачный, поверхность его веером расходилась складками, и каждая складка была пропитана густым, прозрачным, зрелым бульоном. Ли Шаньцин играл запевалу:

«Это — цельная плавниковая юбка по-красному. Мода Гонконга немного отличается от моды внешних рек. Там высшим считается банкет ласточкиных гнёзд, потом трепангов, потом плавников. Здесь мы чтим только плавниковый банкет; абалон, рыбий пузырь, трепанг, ласточкино гнездо — всё ниже. Прошу всех отведать».

Слыша это, Ли и Линь, меряя процветающее морское сокровище на блюде назад от двух иероглифов «рыбий плавник», оба решили, что его могли отрезать только от молодого левиафана. Линь Жунсин налил чашу и выпил до капли; последний глоток ещё не был проглочен, когда ему захотелось вторую. Ли Ушан дёрнул его за рукав под столом и прошипел:

— Прояви характер. Тебя не одним хорошим блюдом кормить будут.

Так напомненный, Маленький Цирюльник не посмел жевать даже то, что было во рту; он держал это, пока собственная слюна не размочила всё мягко, потом крепко сжал губы и приготовился глотнуть целиком. Чжоу Дэюй, сидя свободно на хозяйском месте, оглядел общество, нашёл настроение задушевным и с улыбкой обратился к Маленькому Цирюльнику напротив:

«В этом путешествии на юг, достойный племянник Линь, — ты хочешь славы или барыша?»

Слова ещё не успели слететь с уст, как даже пар, слабо поднимавшийся над супом из плавников, замёрз. Маленький Цирюльник тоже замёрз, забыв про непроглоченный кусок. Чжоу Дэюй добавил ещё одну фразу:

«Если барыша — тогда нам с тобой нельзя скрещивать мечи; ибо стоит сыграть — и у тебя будет слава, а барыш станет труднодостижим. Ты молод. В нашем ремесле есть поговорка: в дебюте пушку на коня не меняют».

В это мгновение сердце Ли Ушана было как пара вёдер на блоке: одно опустилось на дно — сегодняшний пир действительно лишь для того, чтобы загородить дорогу; одно висело поднятым — что решит Маленький Цирюльник? Но они были за столом; советоваться, склонив головы, перед всем обществом было нельзя, — а если Маленький Цирюльник и обернётся спросить, он и сам не был уверен, что лучше. Но Маленький Цирюльник ни разу не скосил глаза в его сторону и явно не думал ни с кем советоваться; только — по привычке или от волнения — рука под столом всё гладила сквозь ткань фигуру в кармане. Потом они увидели, как его кадык высоко прыгнул, очищая рот; и как раз когда все прикидывали, не спасти ли замёрзшую тишину, он произнёс:

«Что знает мальчик? — счастлив уже присутствовать на столь блистательном пире. Малый скромный барыш был бы десятью тысячами удач; как смею я говорить о пустой славе. Я хочу барыша».

При этих словах Чжоу Дэюй был как манекен, сделанный правдиво во всех частях, в которого бессмертный вдруг вдохнул дыхание жизни: всё тело его размякло от окоченения, цветы расцвели на обеих щеках, радость взошла к кончикам бровей. Как раз тут поднялся жареный сосунок-мунтжак, и Ли Шаньцин поспешно бросил в круг нить разговора:

«Этот четыре-в-одном сосунок зовётся мунтжаком: похож на речного оленя, но с рогами, похож на собаку, но крупнее, нравом близок кабану, видом — близнец рыжего мунтжака. Показывается он то на острове Гонконг, то в Новых Территориях, то на Лантау. Плавник моря и это на одном столе — сокровище гор и сокровище моря в полном сборе!»

Поболтали ещё, и поднялся второй суп. Ли Шаньцин давал закадровый голос: «Ещё одна местная особенность: суп из кресс-салата со свежими и сушёными утиными желудками. Кресс с полей, томлён со свежим желудком и сушёным желудком, пока листья не станут чёрно-жёлтыми, потом лунгань и постное мясо для округлости вкуса. Вы, впервые в Гонконге, можете найти его странным — но если осилите третий глоток, будете тосковать по нему всю жизнь».

Потом подали копчёного морского угря по-португальски, и об этом у Ли Шаньцина тоже было сказание: «В наши дни люди внешних рек, войдя в гонконгский ресторан, первым делом заказывают гарупу. На деле у гонконгцев есть ранг рыб: первый — угорь, второй — помфрет, третий — скумбрия. Гарупа и в список не входит; прославилась она лишь потому, что мясиста и мало костей, а едоки ленивы. Угорь — самый жирный из всех. У нас его парят, жарят, тушат — но сегодня ничего из этого: мы даём вам новинку, португальский копчёный способ».

Маленький Цирюльник налил чашу желудочного супа и почти не посмел тронуть; взял кусочек копчёного угря — и тот показался странным; он вернулся к жареному мунтжаку. Пир, по большому счёту, имеет три стадии: на первой все участвуют в одной общей теме; на второй общество распадается на кружки, каждый со своей темой; на третьей остальные замолкают, а самый говорливый ещё держит сцену, и внимание всех возвращается, как на первой стадии, ко всему столу. Они были теперь на второй стадии. Среди суеты Чжоу Дэюй — не обращаясь ни к кому особенно и не совсем разговаривая с собой — произнёс, будто это важно и будто нет:

«Во всех делах Поднебесной нужно доброе начало, счастливое знамение. Ставишь пир: первым блюдом должна быть великая юбка. Ставишь партию: первым ударом должна быть центральная пушка».

Говоря это, он не смотрел никуда определённо — но на трёх словах «центральная пушка» взгляд его скользнул по Маленькому Цирюльнику будто случайно и будто нарочно. У Маленького Цирюльника полный рот зубов как раз боролся с недожаренным мунтжачьим сухожилием; услышав это, он поднял глаза и встретился с глазами Чжоу Дэюя в упор. В то же мгновение стол расколола тишина короче всякой меры — не длиннее щели, что оставляет давно зажатая закладка между двух страниц, — и потом гам пира сомкнулся над ней снова. Сердце Маленького Цирюльника было ясным и светлым. Он прожевал сухожилие и ответил, тем же нацеленно-бесцельным манером, неспешно:

«Где есть один, есть и два — и у двойки всегда есть копыта. За великой юбкой идёт жареный мунтжак; за центральной пушкой правый конь встаёт на дыбы».

Голос его ещё не упал, как поднялась жареная жирная бекасина, и Ли Шаньцин разглагольствовал: «Бекасина — это ваш кулик; в этот сезон они летят на юг, и у устья реки Шэньчжэнь их густо, как карасей через ручей. Гонконгцы утку не жалуют, но бекасину ценят выше всего». Он кончил; общество промурлыкало похвалы и вернулось к своим кубкам и болтовне, словно ума вовсе не имея. Чжоу Дэюй подхватил нить:

«В небе северные гуси летят строем; на земле мунтжаки ходят парами. Где есть самка, должен быть самец — как насчёт: конь на второй — вперёд на три, в пару?»

Маленький Цирюльник ответил сразу, будто мысль и не требовалась: «Конь может глядеть в восемь сторон; ему не сравниться с одной колесницей, что морозит десятерых. На войне бейся правильным, побеждай странным. Лунгань и постное мясо — правильные вкусы; кресс и свежий-сушёный желудок — странные вкусы. Правильное и странное рождают друг друга — так создаётся высший вкус. Правильные войска уже на поле: время для странного — колесница первая вперёд один».

Следующее блюдо внесли; крышка поднялась — и это была, из всех вещей, знаменитый суп пяти змей. Ли Шаньцин поспешил следом: этот суп томлён из пяти гонконгских ядовитых змей — крайта-ленточника, китайской кобры, древесной змеи, полосатого волкозуба и стоцветной змеи — содранных с кожи и тушёных вместе. Все взяли по порции, потом бесследно вернулись к своим отдельным разговорам. Только тогда Чжоу Дэюй сказал:

«Поговорка гласит: колесница, сыгранная прямо, никогда не тонет с заходящей луной, — колеснице нужны правильные, не странные. Молодые боятся только вывести колесницу поздно; мало ли они знают, что в этом столетнем яйце с маринованным имбирём старый имбирь жжётся сильней. Колесница первая вбок на вторую — вот прямой и правильный путь».

Маленький Цирюльник держался по пятам: «Холодные блюда не чета горячим блюдам; холодная сталь не чета огнестрельному. Маринованный имбирь жжётся, но не так, как подогретое „Жемчужно-красное“. Пушка восьмая вбок на седьмую — где огонь, там и жжение».

Дальше поднялись жареные во фритюре «креветки» из бетелевого таро. Бетелевое таро — это таро-матка, показывающее узор ареки в разрезе; нашинкованное тонко и обжаренное до формы, оно выглядит как маленькие креветочные оладьи в кляре — отсюда «таро-креветки». Ли Шаньцин закончил свой глоссарий, и общество, словно ничего не происходило, снова развернуло дымовую завесу болтовни. Из-за этой завесы Чжоу Дэюй выпустил:

«Таро-креветки: зовутся бетелью, а не бетель; зовутся креветкой, а не креветка. Война — путь обмана: пуст, казнись полным; полон, казнись пустым. Конь восьмой вперёд на седьмую — поставить ширму; а за ширмой — разворачивай замыслы».

Маленький Цирюльник преследовал жёстко: «Как говорится: когда ложь играет правду, правда обращается ложью; там, где нет ничего, кое-что проступает. Винный пир без вина — не пир; слоновьи шахматы без слона — не шахматы. Если его маршал прячется за ширму, тогда я играю слон седьмой на пятую — и приглашаю своего старого полководца в шатёр полководца».

Венчало «свиное брюхо» — луковицы лилии в сахарном льду. Лилии растут дикие на пике Виктория и на Западном Высоком холме, но те, что в этой чаше, были из Наньсюна в северном Кантоне. Чжоу Дэюй подождал, пока общество отведает, и тогда:

«Бекасина у воды — в опасности; центральная пешка у реки — при смерти. Но если солдат пятый не шагнёт на один в тигриное логово, как маленькой пешке перейти реку и служить великой колесницей?»

Маленький Цирюльник не показал страха; он вернул сливу за персик: «Море широко — рыбе прыгать; небо высоко — птице летать. Бекасина и угорь кончили на блюде и во рту именно потому, что цеплялись за свой квадратный цунь земли. Если я сдвину колесницу первую вбок на шестую, взойдя прямо в лазурные облака, — кто удержит меня от прорыва и галопа, куда пожелаю?»

Арьергард прибыл неспешно: черепаха с ямом и годжи. В меню значилась «водяная рыба»; Маленький Цирюльник заглянул в супницу — это была обычная трионикса, тушёная с ярко-красными ягодами годжи. По словам Шаньцина, эта водяная рыба — породы золотой монеты, привезена из Кантона. Когда остальное общество, как по молчаливому уговору, рассеяло внимание, Чжоу Дэюй снова поднял нить:

«Говоря о том крайте-ленточнике — есть хитрость, как его ловят: загони змею в нору, потом заткни оба конца. Так что ничего не поделаешь: конь седьмой вперёд на пятую — два коня, как ножницы. Куда побежишь?»

Маленький Цирюльник взял кусок джекфрукта и ответил: «Ем боло-ми — переправь меня, парамита: пушка вторая вперёд на четыре, прямо на тот берег реки Чу».

«Луковица лилии мала, но она устрояет внутренности; пешка ничтожна, но на ней висит вся партия. Солдат пятый вперёд один».

«Центральная пешка сторожит ворота полководца: без причины не шагай вперёд легко. Священная черепаха живёт долго — но пусть волочащийся хвост сделает один лёгкий шаг вперёд — и она черепаха, пойманная в кувшин. Пешка пятая вперёд один — взять солдата».

«Невесть слышал ли ты: наживного солдата не ешь. Водяная рыба сократила свои дни не от того, что волочила хвост вперёд, а от того, что жадно проглотила наживку. Пушка пятая вперёд на три — съесть пешку: шах».

«У кровяного моллюска есть панцирь, и ему не страшен кипяток; у старого полководца есть страж, и ему не страшен пушечный оклик. Страж шестой на пятую — спасти полководца».

Так это качалось туда-сюда, как маятник, за двадцать с лишним разменов. Остальные строили на лицах разговоры про восток и запад, а внутри не теряли ни слова, — хотя некоторые, слабые в слепой игре, давно потеряли нить и не знали, какая фигура где стоит. Но им стоило только смотреть, как держатся оба игрока: Маленький Цирюльник всё ещё жевал блюда свободно, пользуясь ртом для шахмат лишь в промежутках между проглоченным куском и следующим поднесённым; Чжоу Дэюю, напротив, часто приходилось съедать целый круг стола, долго тянуть, прежде чем он выдавал свой ответ. Все догадывались, чья дорога широка, а чья крута. В сердце Ли Ушана было ясно, как зеркало, зримо, как огонь: за пять ходов он вдруг увидел — Чжоу Дэюй проиграет. Чжоу тоже это видел. Он медлил долго; хорошего хода поистине не было; потом он метнул взгляд на Ши Вэньвэя. Доктор, уже потерянный в тумане, понял всё сразу, поспешно вышел из кружкового разговора, который номинально вёл, и обратился ко всему столу:

«Говоря о том, что гонконгцы утку не жалуют, — даже сушёной утки приличной сделать не могут, и я никогда не понимал почему. Потом узнал: чтобы засушить утку, всю птицу надо высоко подвесить, сушить ветром, а не тенью, — только тогда выходит вкус. Так что весь секрет сушёной утки — в одном: её подвешивают».

На двух словах «подвесить» он тяжело кивнул головой. Ли Шаньцин и Ло Вэйчао, видя это, поняли наконец, что бой решён, и замяли всё хором: «Именно, именно — подвесить, подвесить». Чжоу Дэюй, видя, что ступени ему подложены, поддакнул: «Именно так — подвешена быть должна», — и сошёл с этой высокой платформы. Лю Дяньгуан поднял руку с лёгким знаком, и «пантеров хвост» банкета вышел на сцену: основное — наньянские новогодние пряники на кокосовом соке — с четырьмя закусками, двумя мясными и двумя постными: пареные рисовые черви, хрустящие жареные устрицы, бетелево-пурпурный батат и мороженое «саворн». Шаньцин, спеша сменить тему, тараторил без умолку: рисовые черви запрещены гонконгским правительством — эти были тайком привезены из Чжуншаня через Макао; устрицы — с устричных полей Баоаня; бетелевый батат варится в пурпур; «саворн» — десерт, где Восток встретил Запад, а лёд для него поставляет Молочно-ледяная компания с улицы Ледяного Дома. Последним подали знаменитейший фрукт Линнани, личи, — вызвать слюну и срезать жир. Общество вернулось к кубкам и веселью, и среди этого Чжоу Дэюй сказал Маленькому Цирюльнику:

«В Гонконге полно больших кушей. Я сделаю представления; тебе останется воевать на все четыре стороны. Проиграешь — куш с меня; выиграешь — куш пополам».

Они ели, пока мяса и плоды не иссякли, кубки и блюда не стали развалом, дух не ослаб и луна не встала полная в западном окне, — и тогда пир распался. Маленький Цирюльник брёл с Ли Ушаном приморской дорогой к гостинице, несколько раз оборачиваясь на светлые окна «Дасаньюаня», застеклённые раковинными «морскими зеркалами» и сияющие лампами цвета мандарина. В сердце его, казалось, засела заноза, заставлявшая брать каждую вещь, встреченную на сегодняшнем пиру, и сравнивать её, вещь за вещью, с той, что занимала то же место в той, другой сцене. И в этот час цветочные девицы, на которых он не мог смотреть, желудочный суп и копчёный угорь, которых он не мог есть, — всё чудесно обратилось доказательством какого-то превосходства. Только когда он благополучно установил, что — кроме чая, который был недостаточно хорош, — вещь за вещью всё было превзойдено, он перевернулся на бархатной постели и, глядя на ущербную луну, опускающуюся в гавань Виктории, уснул.

---

Часть вторая #

IV. Тайан — день великого покоя #

— Вы регистрировались две недели назад, верно? Ваша запись у нас есть. Теперь нам нужно подтвердить, что ваша личность совпадает с данными, указанными при регистрации, и тогда вы можете подняться на арену и бросить вызов. Ваше имя?

— Ван Имин.

— Возраст?

— Восемнадцать лет.

— Совсем юный. Откуда родом?

— Янчжоу, провинция Цзянсу.

— По выговору слышно. Янчжоуские люди умеют играть. Постоянное местожительство?

— Шанхай.

— Контактный адрес в Кантоне?

— Набережная, гостиница «Восточная Азия» при компании «Синши».

— Хорошо, всё в порядке. Правила аренного турнира повторю ещё раз: вы играете вечернюю сессию, всего четыре партии; вы можете в любой момент сдаться или отказаться. Победите хозяина арены — будут призы: высший приз — тот серебряный треножник, что стоит справа от арены. Выиграете три партии подряд у хозяина — можете унести треножник домой; две подряд — четыре жестянки папирос «Мэйли» и восемь входных билетов; одну — одну жестянку папирос и четыре билета; даже ничья даёт два билета. Обратите внимание: «подряд» значит, что победы должны идти подряд: проигрыш или ничья между двумя победами считает их за одну победу, а раздельные серии не складываются — приз идёт по самой длинной серии. Ещё вопросы есть? Нет? Тогда можете следовать за распорядителем на арену.

Так аренный распорядитель проводил глазами пушистощёкого юношу — длинные тонкие брови, изящный нос, одет в японскую матроску, — которого распорядитель церемоний вёл сквозь несколько сотен любопытных, изумлённых, сомневающихся, презрительных взглядов к месту под радужной аркой, сложенной из огромных иероглифов «Народная арена сянци компании „Да Синь“». В любое другое время этот его взгляд, проецируемый сквозь очки, никогда не задержался бы более трёх секунд на вызывателе, не знающем ни высоты неба, ни глубины земли. Рабочие сцены уже перевернули вертикальную табличку, висевшую справа от арены, — «Хозяин дневной арены: Чжао Пэй» — и открыли другую сторону: «Хозяин ночной арены: Хуан Сунсюань». Другой рабочий наклеил три квадратных листа — «Ван», «И», «Мин» — слева от арены, закрыв имя прежнего вызывателя.

В то же время широкоплечий купец-джентльмен с квадратным лицом, в суньятсеновском костюме и котелке, выбрал место в кафе второго этажа, у перил над галереей, откуда вся арена была видна как на ладони. Этот «Универмаг Да Синь (городской)» был в пять этажей; арена стояла в центральном колодце здания, перед ней было расставлено двести с лишним стульев и скамеек для любителей шахмат. За сиденьями оставалось свободное место, где опоздавшие могли стоять и подавать голоса или смотреть вниз с перил других этажей. Зал был уже полон более чем на девять десятых, когда ровно в шесть распорядитель открыл представление, представил Вана Имина и вызвал Хуан Сунсюаня. Ван поклонился Хуану; Хуан ответил поклоном; доска была открыта, и вызов начался. На арене, кроме двух игроков, оставался только шахматный служитель; за ними стояла гигантская доска, скреплённая вдоль и поперёк из бамбуковых шестов, с крючком на каждом пересечении, и на каждый ход служитель вилкообразным шестом поднимал фигуру размером с высушенный коровий лепёх на надлежащее место.

Армии едва выстроились вдоль реки Чу, как маленький мальчик с папиросным ящиком через плечо и кепкой с козырьком на голове подошёл, тащась и распевая. Только когда он подошёл, стало ясно, что в ящике — лотерейные билеты на партию. Человек в суньятсеновском костюме спросил его: «Какой коэффициент на Вана Имина?» — «Пять к двум», — сказал мальчик.

— Не слишком-то длинный, — сказал купец.

— Небесный владыка Хуан никогда не добивает человека насмерть; пока вы играете хоть с каплей метода, он не даст вам проиграть всё. Некоторые даже ставят на победу молодого зелня.

«Никогда не добивает насмерть», — повторил суньятсеновский костюм; он моргнул, оглядел мальчика сверху вниз многозначительно и сказал: — Тогда я ставлю — на победу молодого зелня.

Он только потянулся за деньгами, как любитель шахмат за соседним столом, тоже смотревший арену, повернул голову и спросил на мандарине, нарочито выбранном и потому не слишком правильном: — Судя по выговору, вы не здешний?

Суньятсеновский костюм замедлил денежную руку: — Нет — Шанхай. Проездом.

— Тогда, может быть, вы не очень знаете южнокитайский шахматный мир?

Суньятсеновский костюм снова моргнул и снова многозначительно: — Немного, это правда.

Любитель нашёл случай открыть шлюзы: — Этот Хуан-Седьмой прославился в Кантоне два десятилетия назад: первый бой — вымел храм Гуансяо начисто; второй — переиграл Сюй Жунчжая; третий — разгромил Го Наймина. Он первый феникс «Трёх фениксов Гуандуна» и срединный будда «Трёх Драгоценных Будд». На всегуандунском первенстве года синьвэй он взял лавр с размаху, встал один во главе и с тех пор, во главе тогдашних второго, третьего и четвёртого, делит славу «Четырёх Небесных Владык Юга». Во всём мире, как он стоит, в четырёх морях и восьми пустошах, только шахматный король семи провинций Чжоу Дэюй, ныне в Гонконге, по слухам, может с ним мериться мечами. Он держит эту арену годами, непоколебим, — и вот откуда-то берётся этот новорождённый телёнок, не боящийся тигра, — и ещё «Имин», «Один Клич»? Хлопушка-пустышка! Шахматная пословица гласит: всякую щель, что приоткрылась, используй; малые победы копи — большая придёт. Ставить на этого простака — один бросок на всё. Ставить на Хуана-Седьмого — ручей, что никогда не пересыхает.

«О-о-о», — суньятсеновский костюм нарочно растянул звук. — Тогда я ставлю на простака.

Мальчик, давно нетерпеливый, дал сдачу и упорхнул. Любитель, отшитый, повернулся обратно к партии. Кто бы мог подумать, что за время этой одной речи погода на доске уже далеко вышла за ожидания? На двадцать седьмом ходу Ван Имин вдруг сыграл конь четвёртый назад на восемь: лёгкая конница, рейдующая центральную пушку и вязнущая жёлтую колесницу у рубежа, — и на его правом фланге убийственный дух мгновенно рванулся навстречу; зоркие внизу уже испускали тихие вскрики. На тридцать третьем — конь шестой вперёд восемь, пушка заперла дорогу колесницы, тысяча цзюней тяжести оседая по капле на её крышу; по залу прошло несколько шлепков по бедру. Потом, маневрируя безупречно, на сорок восьмом — конь седьмой назад восемь, топчет колесницу, а колесница седьмой линии обнажается взять слона, — тетива натянута влево и вправо, струна поёт. Внизу крики за Вана Имина и освистывание Хуан Сунсюаня вместе вздулись в ревю. Оттуда он ушёл вглубь, разбил слонов, наступал сразу по трём линиям — левой, средней, правой, — великая армия связным лагерем прямо к стенам города. Хуан Сунсюань трижды встряхивался и трижды спотыкался и в конце концов не избежал своего падения. Весь зал пришёл в смятение; менее стойкие тут же рвали билеты и бросали на пол. Человек в суньятсеновском костюме лишь кривил рот и смеялся беззвучно.

В перерыве несколько человек перекинулись парой слов с папиросными мальчиками, шатавшимися по залу, и потекли к парикмахерской на третьем этаже напротив колодца, где толстый толстосум с щеками, полными пены, брился. Ли Ушан был человек дороги; он знал: это букмекер подпольного тотализатора.

Во второй партии Ван Имин открылся пушкой через дворец. Папиросный мальчик снова подплыл, и Ли Ушан спросил его: — Какой коэффициент на Вана Имина в этой партии?

— Четыре к одному.

— Он выиграл — почему коэффициент подлиннел?

Тот любитель с тех пор не имел лица смотреть на Ли Ушана; теперь, найдя свои ступени вниз, он обернулся тотчас: — Кто бы мог подумать, что Хуан-Седьмой сегодня поставил подарочную партию первой. Дальше он уж точно не проиграет.

Папиросный мальчик, видя, что за него ответили, промолчал. Ли Ушан, совершенно спокойный, снова поставил на Вана Имина. На двадцать пятом ходу Ван ошибся — колесница первая вбок на четвёртую, — и после этого хозяин арены шаг за шагом завёл его в силок и прижал дворец к мату. Зрители, обидевшиеся за Хуан Сунсюаня в прошлой партии, вспыхнули мстительно тёплыми аплодисментами. Соседний любитель обернулся и сказал: — Видите? Рот Ли Ушана был всё так же крив; он сложил два лотерейных билетика под кофейную подставку и смеялся беззвучно.

На третью партию коэффициент на Вана Имина подлиннел до шести к одному. Букмекер напротив вышел смотреть, полотенце на шее, обе руки на перилах. На сорок восьмом ходу Хуан сыграл не пушка восьмая вперёд семь, а пушка третья вбок на пятую; Ван пожертвовал колесницу в размен на слонов и взломал мёртвый замок — на чём Хуан подал заявку на откладывание и поднялся в уборную. Букмекер бросил полотенце своему слуге и тоже повернул к задней части. Патриарх Ли видел все лица света: он первым рассчитался, велел официанту держать место, котелок оставил на столе и обогнал всех до уборной, запершись в кабинке. Вскоре он услышал, как кто-то вошёл помочиться. Ли Ушан не мог не усмехнуться в темноте: так Небесный владыка и правда пришёл в уборную — безымянная пешка напротив, должно быть, обожгла ему голову и лицо; в перерыве он явно уже облегчался, и вот новая большая нужда. Пока он раздумывал, другой голос — скользкий и зловещий — прозвучал у двери:

— Седьмой дядюшка! Ты деньги делаешь — почему не позвал младшего брата?

— Чепуха. Какие деньги я делаю? — из места мочеиспускания, ровный голос, сквозь который пробивалась злость.

— Все ставили на твою победу, а считая эту партию, ты уже две проиграл. Босс Фу поставил коэффициент на парня против моего, и он всё короче — на этот раз он наверняка загребёт и таз, и ведро. Сколько он тебе откатывает? Я тоже могу дать.

— Не потому ли говорят, что босс Фу понимает шахматы лучше тебя? Поддаться, хм! Если я играю плохо — это я поддаюсь; когда другой играет хорошо — как я мог ему поддаться? Вторая половина той первой партии — первоклассная мастерская игра, ясно как день, — ты что, партию читать не умеешь? Кроме того, с вами, тотализаторными людьми, я никогда дел не имел, ты это знаешь: ставьте, если хотите, но я играю свою партию. И у меня есть вопрос к тебе: каждого, кто когда-либо вызывал арену, вы сперва проверяли его прошлое, чтобы поставить коэффициент, и по пути докладывали мне. Знай я, что он так силён, я бы с самого начала поставил банкет, загородив дорогу. Почему в этот раз не пришли мне сказать?

— Мы правда ничего не нашли. Получив встречный шах, голос потерял часть своего ветра.

— Невозможно. Учение шахмат — как учение оружия: надо тереться о живых людей, чтобы расти. Даже игрок, неизвестный рекам и озёрам, чтобы достичь такой высоты, должен иметь домашнюю школу, если не линию мастера, — это никогда не выдрессировано за закрытой дверью по книге. У него есть прошлое. — «Ван Имин». Это может быть вымышленное имя. «Имин» значит «один клич». Есть ведь поговорка: птица-де молчит, молчит, а подаст голос раз — и весь свет ахнет.

— Тогда я снова пущу своих людей проверять — но уже поздно. Седьмой дядюшка — как ты оцениваешь свои шансы в следующей партии?

Тут наступила короткая тишина. — Играй мы в переменный первый ход, я был бы уверен. Но правило арены: хозяин уступает вызывателю постоянное первое слово…

Другой голос, скорее разговаривая с собой, чем утешая первого, вырвался сквозь стиснутые зубы: — Неважно. Посмеет он разорить мой банк — отрублю ему руки!

Изо рта Хуан Сунсюаня вырвалась вереница ворчаний, решительно не одобрявших эту мысль, и он первым вернулся в зал; другой ушёл следом. Ли Ушан подождал, пока звуки не уйдут далеко, прежде чем отпереть дверь и выйти. Он слышал разговор отчётливо; думая, что опасность — как яйца, сложенные в кучу, и времени терять нельзя, он поспешил обратно вперёд. Хуан Сунсюань уже сидел на арене, глубоко в возобновлённой партии. К этому времени любители шахмат города Пяти Баранов услышали, что сегодня прибыл крутой орешек, и бежали на вести. Средние ряды встали от волнения; задние просто вставали на стулья; безместные ломились наверх. В зал втиснулось по меньшей мере четыре-пятьсот человек. Ли Ушан с трудом выбрался за главную дверь, остановил рикшу под аркадой и сказал вознице то-то и то-то. Возница кивнул — и никуда не поехал. Как раз тут из здания вырвался небывалый гвалт: судя по особо громким крикам внутри него, Ван Имин только что выиграл третью партию.

Ли Ушан снова нырнул в здание, протиснулся сквозь щели на второй этаж — официант едва держал его пустое место, — поспешил и сел, дал чаевых и наконец почувствовал теплоту к болтливому любителю, ибо почти без изгиба дороги он мог направить разговор к своей цели:

— Сколько букмекеров сейчас работает в этом здании?

— Двое: босс Хо кантонской банды, в парикмахерской напротив на третьем этаже — отсюда видно; и босс Фу внешнепровинциальной банды, обычно в театре четвёртого этажа, слушает оперу.

— Почему билеты другого букмекера не ходят продаваться?

— У них свои территории. Нижние три этажа отвечают Хо; четвёртый и пятый отвечают Фу.

Такая сердечная откровенность — единственный изъян в том, что человек, получив нужные сведения, должен ещё потратить немного дружеского труда, чтобы закрыть кран. Затем Ли Ушан попросил у официанта бумагу и кисть, запечатал записку, спустился на первый этаж и попросил аренного распорядителя передать её Вану Имину по окончании матча. Потом он поднялся обратно, узнав по дороге, что в четвёртой партии, идущей сейчас, коэффициент босса Хо на Вана Имина держится на шести к одному — может, потому, что больше половины вновь наплывших любителей были хуановскими приверженцами. На повороте лестницы он нашёл газетчика, которого только что обидели маленькие хулиганы, и в разговоре, которого ни одна сторона толком не понимала, велел ему скупить разрозненные билеты, поставленные на Вана Имина, по двойной цене покупки — только те, что бронированы у босса Хо, сколько удастся, — и принести ему. Когда всё это было устроено, он ещё раз вернулся в кафе, ещё раз отвоевал своё место из-под тигриных взглядов наблюдателей, ещё раз дал чаевых. Четвёртая партия была люто сцеплена: три победы подряд над хозяином были теперь вне досягаемости, но и две подряд были вещью неслыханной с открытия арены, — всё висело на этом последнем сражении, и оба игрока напрягались до предела. Только ровно на шестидесятом ходу Хуан Сунсюань постепенно показал слабеющую силу, упадок без возврата, — и с этим лотерейные билеты тоже были отложены. Газетчик пришёл, прижимая скупленные билеты, и открыл рот для вымогательства; Ли Ушан шлёпнул его дважды по заду, заплатил условленную плату и, не дожидаясь, пока конечный счёт проявится, свернул билеты, выбрался наружу, поймал другого рикшу и умчался как на крыльях.

Тем временем Линь Жунсин со своей стороны сражался с Хуан Сунсюанем до глубокой ночи, и когда всё кончилось, он был в двух чистых победах впереди; под ареной поднялись громовые клики. Все, кроме самых верных приверженцев Хуана, чувствовали в той или иной мере карнавальный трепет нарушенного запрета. Когда распорядитель церемоний прочитал его вымышленное имя, объявляя исход, звук вернул Линь Жунсина в реальность, более сновидную, чем сны. Только тогда он понял, насколько нереально для него имя «Ван Имин», — будто это было на самом деле имя его соперника, и победителем сейчас тоже был его соперник. Хуан Сунсюань принял от распорядителя четыре жестянки папирос «Мэйли» и восемь входных билетов и вручил их в полном счёте молочноустому победителю. Линь Жунсин пробормотал своё «вы мне подыграли» среди плохо скрытого изумления старшего. Аренный распорядитель протянул запечатанную записку; Линь Жунсин открыл и прочёл:

— Беда. Я ушёл в гостиницу. Получишь приз — приходи немедленно. У двери тебя ждёт рикша. По дороге не задерживайся.

Линь Жунсин прочёл, ничего не показал на лице и отыграл церемонию до конца — церемонию, с которой сам, по правде, не совсем был готов расстаться. Потом он сошёл с арены и прошёл сквозь ещё не насытившиеся взгляды и похвалы толпы и враждебность с тихими проклятиями, которые поистине радовали его больше всего. На одно мгновение его перенесло назад, к тому моменту, когда, с черепаховой фигурой в руке, его эскортировала в чайный дом толпа, — и кошмарная иллюзия охватила его: бежишь изо всех сил — а стоишь на месте. Но ослепительный блеск папиросных жестянок и подводное течение, исходившее от записки, не позволяли ему задержаться на этой иллюзии даже на вспышку молнии. Он обнаружил себя стоящим под аркадой: и правда, рикша ждал. Он сел; толпа расступилась вязкой щелью, которая всё затягивалась за колёсами; потом рикша отбросил толпу назад и помчался по неоновому проспекту ночного Кантона.

Гостиница «Восточная Азия» была достигнута одним дыханием. Следуя прежним указаниям Ли Ушана, возница остановился внизу ждать. Линь Жунсин поспешил наверх и пошёл прямо к двери; из-за неё, открывшейся трещиной в стене, вылетела рука и дёрнула его внутрь; потом голова Ли Ушана высунулась, обвела оба конца коридора и втянулась обратно. Дверная щель закрылась; замок повернулся. Линь Жунсин смотрел на багаж, весь упакованный и готовый, и спросил: — Что случилось?

— Нет времени рассказывать. Объясню позже. Тебе надо бежать. Все думают, что ты один, поэтому я вернулся сюда первым. У меня есть план, и ключ к нему — никто не должен видеть нас двоих вместе. Меняемся нарядами. Быстро — раздевайся.

Маленький Цирюльник наполовину понял, наполовину нет и просто сделал, как велено. Расстёгивая пуговицы суньятсеновского костюма, Ли Ушан продолжал: — Через минуту я спускаюсь первым, через парадную дверь. Ты спускаешься после меня и уходишь водным путём сзади. Сегодня действуем порознь; найди любое тихое место переночевать. Завтра в девять утра поезд обратно в Гонконг; встречаемся на вокзале без четверти девять. Втянув грудь и живот, он заправил оба поля японской матроски, которую обменял у Линя, с задней талии вперёд на живот и застегнул, сказав сквозь задержанное дыхание: — Когда вернёшься в Шанхай, ешь больше мяса. Тебе ещё расти.

Несколько минут спустя человек в матроске на два размера меньше, с чемоданом и узелком, спустился и выписался. Он подошёл к рикше, стоявшему у главной двери гостиницы, встал в полусвете, где малое расстояние скроет плохую посадку, и — рассчитывая, что Маленький Цирюльник сегодня сказал мало слов и никто не запомнит его голос, — нарочно спросил возницу громкостью, слышной окружающим:

— В этот час ещё есть суда из порта?

— «Джардин» и «Баттерфилд» на сегодня кончились. Только одичавшие лайнеры теперь.

— Пристань «Тяньцзы», — сказала матроска громко, уже сидя в рикше. Рикша тронулась, и вслед за ней из теней аркадных колонн поблизости отделилось несколько теней, гоняясь по его следу сквозь светлые арки, что уличные фонари бросали одну за другой, — совсем как видение сквозь щели фенакистископа, каждая щель ловящее ту же вереницу движения в другой фазе.

С другой стороны, человек в суньятсеновском костюме на два размера больше тоже спустился — тоже с чемоданом и узелком, — пересёк вестибюль и повернул к частной пристани в задней части здания, каковой в те дни одна только «Восточная Азия» среди гостиниц обладала. В ту эпоху восточный инстинкт обороны и западное понятие уединения смешались до совершенства: судовой служащий гостиницы, видя гостя в костюме, чей подол закрывал бёдра, просящего судно в такой час, с плохо скрытым волнением на лице, не спрашивал бы ничего — напротив, он заботливо ускорил отчаливание. Линь Жунсин прыгнул в моторку, сказал «Дашатоу», и моторка помчалась вниз по течению. Вскоре он сошёл с судна у пристани Дашатоу и нашёл старомодный постоялый двор у вокзала на ночь. У мальчика возраста Линь Жунсина сердце — как известковая стена: ничто не прилипает к ней надолго. Перед сном он и поворочался, и потревожился; но уснув, спал героическим сном героев.

Проспал до широкого дня — и немного дальше. Маленький Цирюльник бросился на вокзал, купил билет, поднялся на платформу — и вдруг был остановлен несколькими людьми, стоявшими без всякого вида стояния.

— Как тебя звать? — спросил передний.

— Линь Жунсин. Маленький Цирюльник, ещё не опомнившись, выпалил настоящее имя.

— А Вана Имина знаешь? — снова спросил человек.

— Не знаю. Маленький Цирюльник выступил холодным потом, благодарный, что никакая его игра никогда не сравнилась бы с криво-прямой правдой мгновение назад. И всё же вид подумавшего секундой дольше делал его вторую фразу ещё правдивее.

— Третий брат — не тот человек, — сказал кто-то сзади.

Громилы уже собирались уходить — обернулись и случайно поймали выражение лица Ли Ушана, который думал, что нашёл Маленького Цирюльника сквозь щель в обычной толпе. Два взгляда встретились, и все три стороны поняли. Патриарх Ли рявкнул «Беги!» — и они с Линь Жунсином, один к хвосту поезда, другой к голове, побежали на спасение жизни. Громилы тоже разделились надвое и погнались. В то самое мгновение сигнальный фонарь на путях торжественно переменился, кривошипы колёс качнулись, и поезд начал медленно двигаться. За патриархом Ли гнались двое: он финтил полшага и сбросил одного, кроликом лягнул орла и уложил другого и с вихрем вскочил на последний вагон, как раз собиравшийся скользнуть мимо него в противоположном направлении. За Маленьким Цирюльником тоже гнались двое; передний вытянул руку, уже почти ложащуюся ему на плечо. В отчаянии он прыгнул на ускоряющуюся дверь, как наседка взлетает на стену. Задний, видя, что рыба в его руках вот-вот выскользнет, схватил изо всех сил и поймал узелок на спине Линь Жунсина. Прежде чем кто-либо из них вложил силу, узелок был с треском разорван быстро растущим расстоянием между поездом и его преследователями. Четыре жестянки папирос «Мэйли» рассыпались звеня по земле; восемь входных билетов были мгновенно унесены бурей, расколотой локомотивом. Маленький Цирюльник полетел вперёд в вагон; человек, сжимавший половину узелковой ткани, рухнул на платформу, запутал и повалил сообщника позади, и они покатились кучей, где никто не мог сказать, чья чья нога.

Линь и Ли, вырвавшись из тигриной пасти, встретились в среднем вагоне и нашли места. Линь Жунсин, задыхаясь: — Что это вообще такое?

— А ты как думаешь! — сказал Ли Ушан. — Мы опрокинули их арену, нарушили здешние правила, — и они пришли свести счёты.

Они сидели молча, выравнивая дыхание. Линь Жунсин смотрел, как платформа отступает и за ней наступает дикая трава, и вдруг сказал, весь улыбаясь: — Хорошо, что я не выиграл тот треножник — сейчас была бы такая жалость.

— Не унывай. Ли Ушан наклонился близко и сказал таинственно, развязывая угол своего узелка и открывая пачку банкнот, сложенных аккуратно, как торт: — Мы заработали большее.

— Откуда у тебя все эти деньги? — спросил Линь Жунсин зажатым голосом. — И — где ты был прошлой ночью?

— Я отвёл людей, следивших за тобой, и стряхнул их; потом разрозненные билеты, что я скупил у одного букмекера — ставки на твою победу в четвёртой партии, — продал другому букмекеру со скидкой на прибыль, как хедж.

Как раз тут один входной билет, как-то не унесённый ветром, приплыл спереди и присосался снаружи к оконному стеклу, прибыв быстро, словно возник из воздуха. Его четыре угла бешено трепыхались на ветру, а середина прилипла мёртво, как склеенная. Маленький Цирюльник открыл окно и снял его, бережно. Универмаги в Китае поднялись недавно; люди ещё считали их диковиной и валили смотреть, так что для прореживания толпы даже вход оплачивался билетом. Для Маленького Цирюльника такой билет мог открыть врата славы и великолепия — жаль только, что теперь на нём стояло имя Ван Имин. Он сложил его вдвое и ещё вдвое, до размера серебряного доллара, потом вынул черепаховую фигуру и поднял крышку, повернув к Ли Ушану так, что Ли не мог видеть, что внутри. Линь Жунсин вложил билет, закрыл крышку и сунул обратно в карман, как прежде.

Три недели спустя, шахматный визит окончен, двое сели на пароход из Гонконга обратно в Шанхай. Маленький Цирюльник развернул жареные кунжутные шарики, купленные на берегу, взял один, чтобы съесть, — и сквозь оставшуюся щель увидел шахматное сообщение, напечатанное несколько дней назад в «Хуацзы жибао», китайской почте, которой были завёрнуты шарики. Он протянул газету, шарики и всё, патриарху Ли, странный свет в глазах, и указал на заголовок, углубленный в цвете жирным пятном. Ли Ушан прочёл: ВЛАСТЕЛИН ЮЖНОГО КИТАЯ И ШАХМАТНЫЙ КОРОЛЬ СЕМИ ПРОВИНЦИЙ СРАЗИЛИСЬ ВНИЧЬЮ.

За прошедшие месяцы, говорилось, Хуан Сунсюань, первый из Четырёх Небесных Владык Юга, и Чжоу Дэюй, шахматный король семи провинций, живущий в Гонконге, — вожди Южного и Восточного Китая соответственно, — воевали в ресторане «Юйцзи», в ИМКА на Набережной, в Сливовой Деревне Дуншаня, в парке Хайчжу, в Провинциальном доме народного просвещения и в других местах, семнадцать партий всего, победы и поражения взаимоуничтожились, превосходство не решено, и так далее.

Ли Ушан моргнул, отодвинул кунжутные шарики обратно к Маленькому Цирюльнику и сказал с улыбкой: — Чжоу из Гуанлина не имел лица рассказать, поэтому я не упоминал тебе, пока мы были в Гонконге. Они сыграли ещё три частные дружеские, о счёте которых договорились не печатать, — и в тех Хуан выиграл на одну больше. А поскольку он и так был властелином Кантона и Гонконга, мир уже повысил его до «шахматного короля девяти провинций»; на улицах Кантона уже пускали петарды. Теперь во всём шахматном мире он — вот это! Говоря, патриарх Ли поднял большой палец между ними двумя и покачал им — словно говоря о Хуан Сунсюане, и словно указывая им на Маленького Цирюльника.

V. Сякку — день Красных Уст #

Ночь — это лазурная синева неба, смятая в комок и брошенная в маленький пруд перед глазами отмокать; сегодня её снова расправили и, новехонькую, развесили сушиться — и где она полиняла, там вышли плывущие облака высокой осени. Сползшая синева отдала себя зелени прудовой воды, и не тронь одна белая уклейка губами воду, подняв мягкую рябь, — пруд можно было бы принять за вышедшую наружу твёрдую полупрозрачную руду. Зелень, какой вода не смогла растворить, выпала осадком и села орхидным островком посередине, связанным с берегом лишь короткой дамбой — то ли прерывистой, то ли нет. В возвышенном месте островка вдавлен угол, где стоит одинокая гробница — полузаброшенная, полуподметённая. Золотой осенний ветер перебирал светлые струны послеполуденного косого солнца; лист катальпы, сбитый звоном струны, упал подле могилы и, сухой и твёрдый, стукнулся со звуком, в котором слышался немалый вес.

— Какой же это «Сад Светлых Вод и Ясного Леса»? Самое обыкновенное чужое кладбище.

Линь Жунсин обошёл несколько могильных кипарисов и увидел: на тайхуской скале, вмурованной в берег, сидит, поджав ноги перед доской, Хуэй Сунсян — отделил от «я» «не-я», и оба «я» увлечённо доигрывают друг с другом. Хуэй Сунсян писал в ответном письме: приедешь — если меня нет дома, я в Саду Светлых Вод и Ясного Леса. Линь Жунсин полдня искал этот сад — не нашёл; увидел красивый садик, свернул в него — и правда, здесь. Они коротко раскланялись, и Линь Жунсин высказал свою жалобу — теми словами, что выше.

— Ты не знаешь: здесь и правда был Сад Светлых Вод и Ясного Леса — вилла Сюй Бая, и лишь потом её переделали под гробницу Би Юаня.

Линь Жунсин сперва прислал письмо в Муду, так что Хуэй Сунсян не слишком удивился его внезапному появлению, — только обрадовался: не виделись несколько лет.

— Теперь тут всё почти запущено. Я люблю это место, часто прихожу побродить один. Как только ты написал, что едешь в Муду, я решил — непременно покажу. А ещё кое-что припасено специально к твоему приезду.

С этими словами Хуэй Сунсян бросил Линь Жунсина и весело зашагал через дамбу к могильной сторожке на том берегу. Через мгновение он вышел, притворив дверь, — в руках глиняный кувшин, бумажный свёрток, фарфоровая чашка и прочая мелочь; переправился обратно на островок, всё прочее сложил на нависшей скале, а кувшин открыл и поднёс к самым глазам Линь Жунсина. Линь Жунсин заглянул внутрь поверх собственного носа: сперва показалось — пусто; потом чуть качнул — блеснуло — и разглядел: кувшин до краёв полон чистейшей родниковой водой, а на дне лежат несколько гладких камешков.

— Угадай, откуда вода? — спросил Хуэй Сунсян.

— Неужто из источника Хуишань? Я слышал, только у хуишаньской воды есть обычай класть в неё камни с горы. Усийские старики говорят: так воду можно везти за тридевять земель — и вкус её не испортится.

— Точно, точно. На днях усийский приятель проездом привёз. Ты как раз собирался — а я помню, ты в письмах всё твердишь: с тех пор как уехал из Уси, ни одна вода тебе в рот не годится, — вот и берёг её до тебя. Сегодня небо ясное, вода чистая, всё как надо. Сварим на ней чай.

Линь Жунсин раз десять согласился. Тогда оба подобрали метлу для подметания могил, сгребли в кучу бамбуковые листья, устилавшие тропинку вокруг островка, отрубили три обрезка бамбука и сложили жаровню рядом с недоигранной партией на доске. Запалили листья, поставили кувшин с хуишаньской водой прямо на огонь, бросили чай из бумажного свёртка и вскипятили. На втором кипении разлили по чашкам — и нрав чая был словно дождь, собранный с листьев лотоса, словно роса, застывшая на кончиках бамбуковой обёртки: зелень такая нежная, что ею можно резать мартовский снег. Маленький Цирюльник отхлебнул разок — и закрыл глаза, и долго не говорил ничего; открыв их, произнёс лишь: — Вода Хуишань. Тогда оба, хлопая в ладоши у жаровни, принялись судить воды и делить чай, расспросили, кто как жил эти годы, рассказали о странствиях за истекший год. Дальние горы вошли тенью в чашу; гусиный крик вспугнул рыбу в пруду.

Говорили-говорили — и, естественно, снова заговорили о шахматах. Хуэй Сунсян вырос нежданной силой: ещё в прошлом году, в лиге пяти городов Су, Си, У, Кунь и Юй под судейством Се Сясюня, он взял первое место без единого поражения. В дебюте он любил «Бессмертного, указывающего путь» — оттого впоследствии и получил красивое прозвище «Бессмертный». Линь Жунсин же со времени своего торжества над Южным Китаем миновал ещё год с лишним: походов было много, но песня его стала слишком высока — подпевать было некому, поражения не добыть. Обнажишь меч, оглянешься вокруг — и в сердце пустота: остался только этот Хуэй Сунсян, когда-то дававший ему фору в два коня. Маленький Цирюльник приехал в Муду, правда, радуясь встрече со старым другом, — но таил в себе и дух мстителя Сунь Биня. Когда разговор зашёл об этом, Хуэй Сунсян, зная, что не миновать, спросил как бы между прочим: — На сколько играем?

Маленький Цирюльник полез в карман, выгреб со дна шестнадцать серебряных долларов, выложил на ладонь, отделил мелочь и сказал: — Шесть — на дорогу обратно в Шанхай и на эти два дня. Играю на десять.

Тут Хуэй Сунсян поглядел на серебро — как на горлышко тыквы-горлянки Лао-цзюня, куда вместилась бы вся вселенная: он видел не десять долларов, а несколько сотен фунтов белого риса. Линь Жунсин взвесил деньги на руке — и почувствовал, что у того запястье ноет. Поставишь шахматный столик у обычных храмовых ворот — даже при самой счастливой шахматной звезде потолок — доллар в день. На лице Хуэя ничего не дрогнуло, но в сердце он уже изумился: неужто недооценил тогдашнего бедного мальчишку? А потому решил прикинуться простачком и сказал:

— Мы с тобой знакомы с малолетства, три осени в разлуке — и вот редкая встреча. Я здесь хозяин и не хочу зарабатывать на твоей ставке. Поговорим начистоту над доской, без денег — как скажешь?

Маленькому Цирюльнику нужна была только победа — ему было всё равно. Тогда Хуэй Сунсян подволок свои шахматы: фигуры были выточены из осколков ханьской черепицы — которую никто не коллекционирует, а выбросить жалко. Они разобрали старую позицию, расставили фигуры по местам и, поскольку по рангу были равны, сыграли с чередованием первого хода. Уклейки, учуяв брошенную в пруд чайную пену, собрались штук по десять — словно зрители. В безмолвии нерешённых ходов они точно лишились души: застыли все до одной недвижно. Всякий раз, как ханьская черепица ударялась о доску и издавала звук глубокий, дальний, холодный, рыбы вдруг испуганно очнулись, перестроились — и тут же впадали в новое забытьё до следующего хода. Несколько партий спустя вышло так: где первым шёл Хуэй — ещё можно было побороться за ничью; где первым шёл Линь — Хуэй проигрывал все до одной.

Хуэй Сунсян посмотрел на Линь Жунсина новыми глазами, но сердце его не сдавалось: он собрал боевой дух, распродал остатки храбрости, выстроил полки — и снова в бой. И то ли его воля подействовала по-настоящему, то ли Линь Жунсин, одержав верх, ослабил бдительность, то ли просто устал, а то ли, из дружбы, нарочно уступал три десятых, — только Хуэй Сунсян чувствовал: в этой партии лезвие Маленького Цирюльника и правда заметно притупилось. А потом Линь Жунсин и вовсе погрузился в раздумье, какого за ним не бывало. Уклейки замерли в прозрачной осенней воде; он замер в невесомом вечернем ветре; две разные твари — будто условившись во сне, уплыли в Южную бездну и стали рыбой Кунь да Ле-цзы, что летит на ветре, забыв про все ухищрения. Наконец с ветки на доску упало зёрнышко османтуса и остановилось ровно на пересечении линий, где лежало очко эндшпиля. Глаза Маленького Цирюльника вспыхнули; точно проснувшись, он подвёл коня и придавил им зёрнышко. Уклейки услышали звон — и метнулись прочь. Ещё десяток с лишним разменов спустя маршал Хуэй Сунсяна был срублен конным воином.

После этой партии Хуэй встал отойти по малой нужде. Вернулся — Линь Жунсина нет. Хуэй решил, что тот по тому же делу, и стал бродить по саду, поджидая и разминая кости. Обогнув нагромождение скал, он вдруг сквозь ажурные отверстия в камне разглядел: Маленький Цирюльник сидит, привалившись, в гроте, освещаемый дорожной карманной лампой для курения, рядом лежит складная трубка, а он сам шарит по карманам и извлекает изящную, сияющую шахматную фигуру. Хуэй Сунсян слыхал об этой фигуре: любители сочинять болтают, будто, получив её, Маленький Цирюльник и стал непобедим в шахматном лесу — весь его талант, мол, в ней. Хуэй Сунсян как раз собрался разглядеть, что же там за чудо, — а Маленький Цирюльник тем временем откинул крышечку фигуры, зачерпнул крошечной ложечкой ложку чёрного лоснящегося опиумного зелья, набил головку трубки и стал жечь над лампой. Хуэй Сунсян тайно поразился и тайно вздохнул; ни туда ни сюда — и он на цыпочках вернулся к доске и сел ждать.

Минут через пятнадцать Маленький Цирюльник появился снова. Он сказал, что тоже отходил по нужде, да вот сад такой — извилистая тропа ведёт в тишину — чуть не заблудился обратно. Хуэй Сунсян выслушал это «сказано так — услышано так», сделав вид, что ничего не было. Взглянув при косом заходящем свете, он увидел: лицо Линь Жунсина бело, как свежий излом разбитого фарфора, а обе щеки ввалились, словно резчик по нефриту лишний раз ударил стамеской. Но вот барабаны боя ударили вновь — и Маленький Цирюльник отныне словно вёл войска, как бог: хитрые ходы сыпались один за другим, три пути да два приёма — и он втоптал в прах девятиточечный дворец Хуэя со всеми его реками и горами.

Сыграли ещё несколько партий — играли, пока пальцы не озябли от ханьской черепицы, а фигуры не пропахли османтусом, — и тут Хуэй Сунсян поднялся из-за доски и поклонился, признав, что не ровня. Оба оставили шахматы, отпили ещё по два кругу чая, поболтали о пустом. Линь Жунсин рассказал и о том, как Чжоу Дэюй струсил до боя и как Хуан Сунсюань славно грохнулся. Тонкий росчерк новой луны — словно девичий ноготь, прищемленный к краю неба, — уже почти катился за горы, а казалось — только взошёл. Хуэй Сунсян сказал: — Придумал верхнюю строку, попробуй ответить: один круг — четверо друзей: ясный ветер, светлая луна, ты да я.

Линь Жунсин никак не мог подобрать строки — и вместо ответа достал из дорожного мешка стопку рукописи и протянул Хуэй Сунсяну: это он отобрал из своих партий тридцать с лишним и свёл в «Метод коня в яслях против „Бессмертного, указывающего путь“» — хотел бы найти в Сучжоу книжный дом и издать.

Хуэй Сунсян удивился: — В Шанхае ни одно издательство не берётся?

Линь Жунсин сказал: — Я назначил счёт: по десять долларов за партию — гонорар триста долларов. Они пошли «посовещаться» — и с тех пор ни слова.

Хуэй Сунсян, выслушав, почувствовал неловкость: — А по этой цене в Сучжоу есть о чём толковать?

Линь Жунсин подумал и сказал: — Какое место мастерство этой книги занимает среди мастерства — такое место и цена её должна занимать среди цен. Я думал-думал: по-моему, всё правильно.

— Я сперва спрошу. — Хуэй Сунсян выслушал и пока убрал рукопись. — А дальше-то что задумал?

— Конечно, обратно в Шанхай. Я в Шанхае прославился.

Хуэй Сунсян помолчал и сказал: — Нынче времена беспокойные. Если думать о долгом — на восток идти хуже, чем на запад.

Линь Жунсин несколько раз хотел сказать — и не решался; наконец высказался: — Чжоу Дэюй прячется от боя; на Хуан Сунсюаня я ходил под чужим именем. Я обежал большой круг — а имя Маленького Цирюльника так и не прогремело на весь свет. Пойду на запад — меня там и вовсе знать не будут.

Хуэй Сунсян услышал — и только хмыкнул; помолчал изрядно и вдруг вернулся к прежнему: — Кстати, о твоём сборнике партий: если издашь — под каким заглавием? «Метод коня в яслях против „Бессмертного, указывающего путь“» — не длинновато ли?

Маленький Цирюльник сказал: — Может, «Тайные записи Маленького Янчжоу»? А коли слишком заносчиво — переменить на «Новые рецепты апельсинной игры» или как-нибудь так.

— А знаешь ли ты, почему шахматы зовут «игрой в апельсине»?

— Все так говорят — а спросить я, признаться, ни у кого не спросил.

— Тут есть история. Рассказывают: жил в Сычуани человек, разводил апельсины. Апельсины поспели — и два оказались необычно велики. Он сорвал их и разрезал — а в каждом сидят по двое маленьких старичков и сосредоточенно играют в шахматы. И один ещё сказал: радость в апельсине не уступает горе Шань — жаль только, корней глубоких не пустишь: сорвали нас. То есть: в апельсине им можно было бы жить вечно — беда лишь, что апельсину на дереве долго не продержаться. Так старички и прожили в апельсине целый век; что снаружи — не ведали и не чувствовали недостатка. Мы думаем, что в шахматах мы — вершина, а шахматы в этом мире — самое дно. За шахматами есть шахматы побольше. Про нас посторонние говорят словечко: шахматному человеку — век без будущего. Что слава, что выгода — что они могут? Такой огромный сад — а после смерти хозяина стал чужим кладбищем. Гробницу выбирали, чтобы наслаждаться ею тысячу лет, — а нынче? разбитые колодцы да рухнувшие стены.

Маленький Цирюльник не нашёлся, что ответить. Бледная вечерняя дымка опускалась к горизонту и мало-помалу смешивалась с очерком горы Линъянь; в небе проступила Серебряная Река. Маленький Цирюльник словно очнулся и сказал:

— Ответил на нижнюю строку: три года — пять переездов: звёздная река, море облаков, восток и запад.

VI. Кубо — день Пустой Погибели #

Перед тем как бежать в Ханчжоу от войны, Дун Вэньюань вспомнил, что одна шахматная ставка под поручительство Ли Ушана осталась не получена, — и пришёл требовать.

— Гляди, что я раздобыл! — Он вытащил из кармана фигуру из черепахового панциря и похвалялся.

— Ты что, переиграл Маленького Цирюльника? — Брови Ли Ушана от изумления искривились — одна выше, другая ниже — и сошлись в одну сплошную волнистую линию с впадиной и бугром.

— Не выиграл — купил в ломбарде. — Лицо Дун Вэньюаня было безответственно до степени святой простоты.

— А когда это он успел её заложить? — Лицо Ли Ушана вмиг переменилось; он сграбастал Маленького Ханчжоу за оба лацкана, выкатил глаза и гаркнул.

— Ло… ломбардщик сказал — позавчера.

— Брехня! Позавчера заложили — как же сегодня продавать?

— Теперь хозяева все бегут от войны: деньги увезти легче всего, товар — труднее всего, все ломбарды спешат распродать товар в деньги. Они говорят: война только началась — кто уже закладывает вещи, тому с заложенными деньгами всё равно не дожить до выкупа, так что…

— Тьфу! Ты знаешь, о ком говоришь?! — Ли Ушан отвесил Маленькому Ханчжоу подзатыльник, выхватил черепаховую фигуру и повернулся к дверям. Маленький Ханчжоу от страха онемел; ворот, державший его, разжался — и он весь осел спиной на край стола, а губы всё лепетали: — Хоть ставка и пропала, а фигура-то мне в несколько долларов встала. Ли Ушан как раз дошёл до двери — и вдруг круто развернулся и пошёл обратно ему в лицо; обмякшее тело Маленького Ханчжоу снова вытянулось от страха. Лишь когда Ли Ушан схватил его за ворот и притянул его лицо на несколько вершков от своего, сквозь собственные «не надо, не надо, ничего не надо» он расслышал злой вопрос: — Какой ломбард?!

— «Юаньли»…

Две кредитки шлёпнули его по лицу; когда они сплыли из поля зрения, фигура Ли Ушана уже, миновав воронку во дворе, растворилась на улице.

— Я и вправду его не надувал: я только предложил полдоллара — он тут же согласился. Скажи он ещё пару слов — я бы и прибавил.

Лишь когда Ли Ушан предъявил удостоверение полицейского управления, хозяин «Юаньли» наконец признался, что принимал эту фигуру.

— Я не про это спрашиваю. Я спрашиваю, знаешь ли ты, где тот человек теперь. — Удостоверение подействовало, и злость с досадой, полные у Ли Ушана через край, уже не так давились, как прежде.

— Ой, ваше благородие, мы люди торговые: деньги принимаем, а куда человек идёт — не наше дело. Гляжу — у парня глазницы ввалились, как у макаки, — сразу видно, курильщик; и в голове у него не всё ясно: твердил всё «мне ещё одну партию выиграть надо». Он на ломке — взял деньги не на шахматы, уж будьте покойны, а на опиум. Но мы-то платили деньгами, а что он на них купит — не нашего ума дело: опиума в нашей лавке нету. Фигура-то, стало быть, не у вас ли из дому ворованная? Беда: подлинник уже купил какой-то шалопай. Впрочем, у нас есть фигуры эмалевые, коралловые, янтарные — какая глянется, берите любую, считайте, что возместили. Лавка у нас честная, испокон честная; знай мы, что он беглый, за которым полиция гонится, ни за что бы не стали сбывать краденое. В лавке теперь такой разгром — человека не спрячешь; да и вообще — я ему не родня…

Ломбардщик, боясь только, что перед отъездом из города его оберут, семенил за Ли Ушаном до самых дверей, оправдываясь на ходу от полудюжины преступлений, которых на него не вешали. В конце концов понадобились два японских аэроплана — они едва приблизились на расстояние комариного звона, — чтобы он в страхе юркнул обратно в подвал, где хранилась касса. Ли Ушан подумал: раз Маленький Цирюльник так сказал — неужто у него с кем-то назначена партия? Он свернул в проход, пробитый обрушившимся домом, и бросился, подгоняемый жаром и бедой, к чайному дому «Тяньчань».

В чайном доме ещё оставалось несколько шахматистов — не то людей, не то привидений, умерших вместе с миром цветущей роскоши. Хозяин сказал: Маленького Цирюльника последние два дня не видно; чуть раньше — заходил.

— Где там «ещё одну выиграть»? Ему одной-то партии и не хватает. Он хотел тут поставить платный шахматный столик, заработать на пропитание; я ему говорю: шахматы у тебя медленные слишком, — хозяин, видя неописуемое изумление Ли Ушана, нарочно ускорил здесь речь, — он согласен играть только целые партии от начала и партии с форой. А теперь чёртовы аэропланы прилетают невесть когда: выходит, люди живые могут показаться лишь между двумя налётами — на целую партию не хватит. Бомбы падают — мне и самому прятаться надо; не рассчитывать же, что гость жизнью пожертвует ради полутора недоигранных партий, засидевшись у меня. В такую пору в шахматы играют так: пройдут несколько ходов, определят победителя — и довольны; у кого терпение думать, перебираясь от лагеря к лагерю? Я его спрашиваю: эндшпили брать будешь? А он — живот пустой, а спеси хоть отбавляй: эндшпили, мол, это у уличных игроков — «ничьи по учебнику»: играй по нотам — будет ничья, кто первый от нот отступит, тот и проиграл; или «наживки» — с виду играется просто, а внутри капкан. Он, мол, человек, который на арене «Да Синь» в Кантоне сразил Небесного владыку Хуана, — не для таких шахмат. Тогда я говорю: коли ты такой крутой — ступай, поставь арену в «Да Синь»! Компания большая — многоножка; денег у неё хватит и тебя прокормить. Он и ушёл, а на прощание всё бормотал: «дайте мне ещё одну выиграть» — по-моему, совсем с голоду свихнулся.

Хозяин чайной с шахматным людом всегда дружил — а сегодня в его тоне вдруг послышалась неприязнь к патриарху Ли. Ли Ушан недоумевал; скосив глаза, он заметил, что и без того редкие посетители — ещё двое-трое мелькнули и исчезли. Он бывал в полицейском участке: кто хоть немного замаран, при виде его обычно норовит скрыться. Он почувствовал себя неловко, а главное — «Да Синь» давала новую надежду; спорить не стал и вышел, понурясь.

Большой пожар перегородил знакомую дорогу, и Ли Ушану пришлось идти околицей; по пути он ещё попал под бомбёжку, так что до улицы Юй Яцина добрался только к ночи. И всё время ему смутно чудилось: волнами, от ветра с юга, разносится вонь.

— Я впервые узнал, что человек, при всём своём весе, взлетая брызгой в небо, чертит такую же дугу, как водяные капли. Раньше я думал, что рука-то с телом всё-таки соединена крепко, что человеческие кожа и мясо терпят натяжение, — а они вот как разъединяются: словно в кипящем масле пережарились. — Это Маленький Цирюльник тогда, полуживой от ломки и полумёртвый от страха, проговорил, сотрясаясь, как в лихорадке. Ли Ушан нюхал вонь — и слышал, как голос его снова вьётся у уха.

То был второй день войны. Дом Е Цзинхуа сгорел, и он пошёл во временный пункт помощи перед «Большим миром» за пособием. Маленький Цирюльник не мог вернуться к жизни на чужую подачку; он проводил друга по соседству — искал, нет ли подённой работы в сеттльментах. Расстались они на Крайцер-роуд, всего в нескольких улицах от места, где теперь стоял Ли Ушан; Маленький бес повернулся и нырнул в людское море беженцев. Миг — и две бомбы упали на перекрёсток перед «Большим миром»: три тысячи человек погибли на месте. Трупный гной словно пропитал цементную почву: потом оттуда вечно тянуло струйкой зловония. Маленький Цирюльник уцелел: перед ним упала чья-то рука, и кисть — всё ещё когтем — легла ему прямо на подъём стопы. Если говорить о помрачённом рассудке — с тех пор он так и ходил в каком-то тумане.

В местном наречии есть словечко — «уличная колодка»: так зовут лодырей и шпану, что ни дня не работают и целыми сутками шляются по городу, — словно мостовая держится лишь тем, что они её всю обколодили; пропади они — и улица тут же сдуется. Увидев, что в шанхайском универмаге «Да Синь» закрылась почти половина торговых рядов, Ли Ушан оценил прелесть этого слова. Покупателей — раз-два и обчёлся, многие двери заперты — и пространство внутри здания сузилось: вправду будто вынули колодки — и стены от уличных витрин съёжились до выходящих внутрь лавочных фасадов. Маленький Цирюльник давно благоговел перед тем, как Ли Ушан вместе со своим учителем Ло поставил арену в крышном саду «Синши» и собрал пожертвования для пострадавших в наводнение двадцатого года Республики (1931-го) на севере Аньхоя. После битвы при кантонском «Да Синь» он и вовсе ходил одержимый. А в прошлом году «Да Синь» открылась и в Шанхае. Люди шли в универмаг глядеть единственные во всём Шанхае эскалаторы и трубы тепло-холода — один он стоял перед тоже тогдашней новинкой, торговым залом в подвале, и сказал: — Моя арена будет здесь. Торговать в подвале — в Шанхае первый; я в Шанхае — тоже первый. Первое — к первому! Только не успел — и пушки Чжабэя разорвали этот сон вдребезги.

— Был такой молодой человек, спрашивал. Только шахматы у него слишком быстрые. В такое время у всех сердце в смятении: людям нужно что-то, во что они могут надолго погрузиться, чем усыпить боль, чем отвести взгляд. А он противника матует в несколько ходов — посетители тут же снова вспоминают про войну за стенами: у кого же настроение гулять по магазину? Да и сомневаюсь я, справился бы он с любой постоянной работой. Глаза пустые, речь бессвязная, бормочет под нос что-то вроде «осталась одна партия». Словом, состояние у него — не хозяина арены.

Это уже было мнение управляющего «Да Синь».

— Скажи, почему нет таких денег, на которые можно выменять умение? — В тот вечер, когда Маленький Цирюльник вернулся из дому Лэй Хайшаня, он не мигая смотрел на свечной огонь и говорил невпопад.

— Что? — Ли Ушан не понял.

— Вот, скажем, у меня рис, у тебя ситец. Я продам рис за деньги — и куплю твой ситец. Рисом не всё выменяешь, а обменяв сперва на деньги — выменяешь всё. У меня бесконечно много риса — получу бесконечно много ситца. С умениями то же: одно к другому не стыкуется — кто умеет это, тот не умеет того. А вот будь и между умениями такие деньги! Шахматное искусство старшего брата Лэя — продать за такие деньги, а на них купить умение медной головы и железных рук, — тогда, когда япошки снова загребли бы его в поденщики, он бы не умер. Шахматы у него были такие твёрдые — обменённые на медную голову и железные руки, они дали бы самую твёрдую медь и железо: никак бы его за два дня так не извели…

Это был последний раз, когда Ли Ушан видел Линь Жунсина. Линь собирался занять денег у Малого Хубэя — а вместо того оставил последние медяки нежданно-негаданно оказавшимся там вдове и сиротам и пришёл к патриарху Ли перекусить на дармовщинку.

Лишь едва не пройдя меж двоих спорщиков, патриарх Ли осознал, что проходит мимо задника уличной студенческой труппы. Справа стоял маленький, жёлтый и тощий человечек, только что спущенный с деревянных ступеней. Наверху, загородив проход, стояла студентка в образе Лян Хунъюй: чтобы выдержать ветвистое великолепие костюма, она поневоле держалась с некоторой важностью. Свободно выросшая грудь вздымалась, как прилавок ломбарда; поверх неё сверху вниз глядели выкрученные вверх глаза, вытянутые тугой гримировальной повязкой. И голосом, ещё не вышедшим из пьесы, с расстановкой, чеканя ровные и косые тоны, она изрекала:

— Совсем с голоду помешался: по болезни и к шарлатану. У нас сцена, сад искусства; показательных партий у нас не дают, и в антракте тоже. Кто разумеет время — тот служит искусству. А что есть время? Война с Японией и спасение отечества. Даже пьесы мы теперь берём только о верности и долге — а не о ветре и луне. Ваши игрушечные хитрости, губящие волю, — не в моде!

Человечек увидел, что кусок хлеба ему не урвать, — и вместо того решил урвать честь. Он вдохновенно сказал: — Всё «время» да «время»! А я тебе скажу: до войны — люди играли в шахматы; кончится война — люди будут играть в шахматы. На свете невоюющего времени больше, чем воюющего, — стало быть, больше всего на свете шахматной поры. Игрушечные хитрости, губящие волю, — вот что по-настоящему долговечно.

Лян Хунъюй ни на шаг не уступила; тряхнув султанами и фазаньими перьями, она грозно ответила: — Что же вы, шахматные, все говорите одно и то же? Третьего дня приходил спрашивать шахматист-братец, тощий, с острой мордочкой, — и я ему сказала: твоя пушка сбивает японские аэропланы?

Ли Ушан весь день терпел — и вдруг не выдержал; он ринулся вперёд: — Ах ты цыпочка! А знаешь ли ты, какого труда стоила тому шахматисту его пушка, сколько лет он её выстраивал?

— И сколько же? — студентка, в которую вселилась Лян Хунъюй: придут двое — порешит пару. — Скажу так: к нам приходил ещё и фокусник. Он зажигал сорок свечей, выстроенных в рядок через вершок одна от другой; хлопнет в ладоши с одного края — тридцать девять разом гаснут, горит одна последняя; хлопнет с другого края — последняя огонёк наклоняется, лижет дымок — и тридцать девять по очереди снова загораются. Всю жизнь только это и тренировал. Скажешь — не диво? Диво. А толку-то что? — Едва договорив — и никому не дав слова, — она взмахнула перьями и широким шагом скрылась за сценой.

У Ли Ушана огромное «ух» застряло без выхода; он обернулся к человечку. Тот уже собирался уходить с понурым видом; Ли Ушан — чем дольше смотрел, тем знакомее лицо — преградил ему дорогу и, вмиг переменившись, спросил: — Ты почему сегодня днём в чайном доме — как увидел меня, так и сбежал?

Человечек, благодарный за дружбу совместной перебранки, не стал юлить и даже шагнул навстречу: — Патриарх Ли, вы ведь ищете Маленького Цирюльника?

Ли Ушан, услышав «Маленький Цирюльник», всполошился: — Ты его видел?

Человечек сказал: — Позавчера. Приходил ко мне — хотел купить опиуму. Денег у него и на опиум уже не хватало. Он умолял меня: несколько дней спустя после того, как Маленького беса разорвало бомбой, тот стал приходить к нему во сне — без одной руки. Маленький бес сказал: руку его подобрал скелет и зовёт играть в шахматы на спор; выиграю — заберу руку назад. Он играл три дня — всё проигрывал; пришлось звать на помощь Маленького Цирюльника. Маленький Цирюльник сказал: не знал, что скелет так силён; с тех пор тот каждую ночь вызывает его на бой — он не только не выиграл ни партии, а ещё проиграл скелету всё мясо с обеих рук и обеих ног. Тот брал мясо и лепил себе на кости — и мало-помалу скелет стал обрастать в человечий образ, а сам Маленький Цирюльник всё больше походил на скелета. Маленький Цирюльник сказал: он хочет только ещё раз покурить опиуму и выиграть последнюю партию — вернуть брату его руку; больше ему ничего не надо. Мне его жалко стало — совсем кошмар измучил, — и я дал ему пакетик опийного порошка с ипекакуаной — перебить ломку.

— Где он? Где он теперь? — Ли Ушан обеими руками схватил человечка за плечи и тряс.

— На Гуансиньской улице, спит прямо на тротуаре. Если не ушёл — придёте и найдёте.

Днём вражеские аэропланы бомбили по очереди; с наступлением ночи гоминьдановская армия снова пошла в контрнаступление. Ли Ушан кружил и петлял — и наконец вышел на Гуансиньскую улицу. Слава богу, несколько пожарищ войны ещё не догорели и продлевали былое убранство улиц в огнях — не то было бы темно, как в деревне. Дома по обеим сторонам лишились крыш; уцелели лишь кое-какие стоячие стены, случайно попавшие в просветы пуль и снарядов. Во всей улице только один угол ещё мог служить укрытием; на земле там действительно лежало несколько куч тряпья. Ли Ушан, не зная, куда деваться, полуожидая-полуразыскивая, прошёлся туда-сюда раза три-четыре, пока не разглядел, что одна из этих куч — Линь Жунсин. Ему пришлось принять только что услышанный кошмар за истину и вычесть из своего представления о Маленьком Цирюльнике очень много мяса — прежде чем он опознал в щуплом тельце у стены, словно съёжившемся назад к началу жизни, его самого. Щёки Маленького Цирюльника были так белы, что это напоминало о чистоте: словно цвет кости проступал сквозь тонкий налёт кожи. Ли Ушан поднял его за руку — и показалось, будто рука эта весит, как прежде весь он: локоть уже застыл, и одна кисть тащила за собой тяжесть всего тела. Ли Ушан наклонился и поднял его. Из кармана Маленького Цирюльника выпали серьга и входной билет. Серёжка канула в грязь; билет умчало ветром.

---

Выходные данные

• Впервые собрано в авторском сборнике «Хуаньсян дэ ланьхэ» (Гуансийское научно-техническое издательство, январь 2024).
• Вторая премия III конкурса «Большой взрыв истории».
• Редактор китайского оригинала: Цзя Лун.
• Русский текст — неофициальный перевод сетевой публикации, выполнен исключительно для личного чтения; все права на оригинал принадлежат автору, Чэньчжоу.

Об авторе

Чэньчжоу (id на Доубане: sunken_ship)
«Искатель симметрий; киданец; писатель в наихудшем смысле слова "писать"».

Доктор теоретической физики, подрабатывал психологом-консультантом, ныне — метеоролог. Лауреат 47-й премии «Молодая литература» (старшая группа); многократный обладатель малой премии «Доубань-чтение»; финалист VII всемирного конкурса молодых китайских драматургов и премии «Г-н По»; автор сборника «Хуаньсян дэ ланьхэ».